Петербургский врач 4 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 43

Я оттащил Аду к двери. Она не сопротивлялась, только бормотала: «Да, я так и думала». Потом огляделась и добавила: «А где Волошин?»

Тот стоял на прежнем месте у печи. Он не двинулся ни на шаг. На лице его было выражение человека, наблюдающего за чем-то совершенно посторенним.

Потом я и еще несколько человек начали разнимать дерущихся. Бартенева добралась до двери в прихожую и распахнула ее, крича: «Довольно! Довольно!» Какой-то пожилой господин с бакенбардами, на которого я прежде не обращал внимания, схватил рыжего Илью за ворот косоворотки и оттянул от поэта. Студент в очках утирал разбитую губу. Парень с длинными волосами сидел на полу, ощупывая челюсть.

Студенты уходили первыми. Рыжий Илья обернулся в дверях.

— Запомните, — сказал он. — Пока вы тут рассуждаете о красоте, страна идет к пропасти. И вы тоже. Все вместе.

Дверь громко хлопнула.

Бартенева стояла вся красная. Горский подбирал с пола журналы. Вершинин поднял самовар.

Волошин подошел к хозяйке, наклонился и поцеловал ей руку.

— Марья Андреевна, не расстраивайтесь. Это была прекрасная драка. Я в Париже видел похуже. Там однажды на лекции Маринетти кто-то бросил кочан капусты. Так что чай, это еще милосердно.

Бартенева слабо улыбнулась.

Начали расходиться. Вечер иссяк. Ада попрощалась с Бартеневой. Волошин жал всем руки у двери, говорил что-то веселое каждому, будто ничего не произошло.

Мы вышли на Кирочную. Кучер спал. Лошадь стояла, понурив голову. Фонарь на углу мигал, покачиваясь на проволоке.

Ада молчала. Потом вдруг рассмеялась.

— Он ведь обещал скандал.

— Кто?

— Горский. Он писал, что студенты придут нарочно, чтобы устроить провокацию. Но говорил, что их будет всего парочка, что-нибудь прокричат и уйдут. А тут получилось вот так.

Коляска тронулась. Копыта зацокали по мостовой. Было холодно, и Ада подвинулась ближе.

— Тебе понравился Волошин?

— У него хороший голос.

— И все?

— И стихи. Но голос лучше стихов.

Она фыркнула.

— Ты безнадежен.

У ее подъезда я отпустил коляску. Ада поднималась по лестнице молча. На третьем этаже она открыла дверь и пропустила меня внутрь.

Комната была все так же разбросана. Вещи на стуле, пудреница на столе. Ада бросила шляпку на кровать. Потом повернулась ко мне, и, с каким-то насмешливым вызовом глядя в глаза, начала расстегивать пуговицы на платье.

…Утром собаки встретили меня лаем. Все четверо. Даже Бандит, который еще вчера только скулил и отворачивал морду к стене.

Тимофей сидел на корточках у клеток и скармливал Жуку хлебную корку.

— Жрут, Вадим Александрович. Все жрут. Даже серый. Это очень хорошо. Аппетит — показатель.

Серый — это Бандит. Тимофей упрямо звал его серым, потому кличка ему не нравилась.

Повязки были на месте, жестяные воротники держались. Мазь делала свое дело.

Беликов сидел в кабинете. Очки сдвинуты на лоб, перед ним на столе разложена вчерашняя газета. Увидев меня, он поздоровался, отодвинул газету.

— Вадим Александрович, дайте глянуть чертежи.

— Конечно.

Я принес чертежи. Шварц сделал их хорошо, педантично. Мне до него в этом вопросе, конечно, как до Луны. Рисовал чисто, по-инженерному. Все с размерами, допусками, сносками.

Беликов надел очки, полминуты разглядывал оба листа. Потом аккуратно сложил их.

— Хорошая работа. Промышленный образец. С этим уже можно идти к людям.

— Утеман обещал пилотную партию, как только утвердим конструкцию.

— Знаю. Поэтому торопиться нельзя, а медлить — тем более.

Он встал, подошел к окну и постоял, глядя во двор. Потом повернулся.

— Вот что, Вадим Александрович. Сегодня я с вами и Веденским поеду к Савельеву. Покажем ему проект мешка и тренажер. И договоримся о демонстрации на ближайшем заседании общества.

— Савельев нас сегодня примет?

— Я ему позвоню через полчаса. Уточню время. Думаю, примет, не так уж он и загружен. Вы пока займитесь больными.

Я кивнул, забрал чертежи и вышел. Внизу, в приемном покое, уже суетился Трофимов.

— Вадим Александрович, тут привезли. Ломовой извозчик. Лошадь понесла, он с козел слетел, потом его собственная подвода переехала.

Мужик лежал на скамье в приемном покое. Лет сорока пяти, плотный, борода в крови. Левый рукав армяка разодран от плеча до локтя, под ним — рваная рана с лоскутом кожи. Вторая рана на голове, за ухом. Волосы слиплись. Он был в сознании, но глаза мутные, лицо серое.

— Как зовут?

— Лукьян…

— Где болит?

— Везде.

Трофимов уже готовил инструменты. Я осмотрел голову. Рана рваная, но кость цела, зрачки одинаковые, реагируют на свет. Повезло ему.

Левое предплечье — хуже. Лоскутная рана. Ткани размозжены неровно, края грязные. Песок, обрывки ткани в ране. Классическое загрязнение с проезжей части.

Промывали долго. Мужик стискивал зубы и мычал, но терпел. Я вычистил рану, иссек размозженные края, стянул лоскут, наложил швы. На голову — повязку. Ребра отзывались резкой болью. Перелом. Без смещения, судя по дыханию. Тугая повязка на грудь, и пусть лежит.

— Три дня встаете только по нужде. Понятно?

— А лошадь-то как?

— Лошадью не я занимаюсь. Если кто-то из ваших родственников или знакомых может помочь — пусть приходит, объясните ему, что делать.

Я вымыл руки и вышел на лестницу. В окно второго этажа виднелся больничный двор.

Во дворе стояла наша пролетка. Егор на козлах, лошадь запряжена. И Беликов, в пальто и шляпе, садился в пролетку.

Я посмотрел на часы. Прошло сорок минут с нашего разговора. Он сказал — позвоню через полчаса, уточню, во сколько поедем. Вместо этого — уехал один, никому ничего не сказав.

Пролетка выкатилась за ворота.

Странно. Беликов не из тех, кто меняет планы без предупреждения. Если бы поездка отменилась, он бы зашел и сказал. Если бы перенеслась — тем более. А тут молча оделся и уехал. Может, по своим делам, не к Савельеву?

Ладно. Тут ничего не сделать.

Я вернулся к больным. Привезли еще одного — ошпаренного мальчишку лет двенадцати (мать опрокинула на него чайник, ожог, левое бедро). Ожог обработал и перевязал. Обычный день.

Веденский зашел после обхода. Нахмурившийся.

— Вадим Александрович, вы не знаете, куда Беликов уехал?

— Нет.

— Мне он говорил быть готовым общаться с Савельевым, а потом взял и умчался. Непонятно.

— Я видел, как он уезжал, но я тоже ничего не знаю.

Веденский развел руками и ушел.

Прошел час. Потом еще один. Потом я услышал, как во дворе загремела пролетка. Затем хлопнула дверь парадного.

Беликов. Без шляпы, пальто расстегнуто. Он прошел по коридору, увидел меня и остановился.

— Вадим Александрович. Найдите Веденского. Зайдите ко мне.

И пошел к себе, не дожидаясь ответа.

Веденского я нашел в операционной. Он зашивал рану на ладони какому-то подмастерью. Тот отвернул голову и цеплялся здоровой рукой за край стола.

— Борис Михайлович, Беликов вернулся. Просит нас обоих.

Веденский глянул на меня, потом на рану.

— Сейчас.

Через пятнадцать минут мы вошли в кабинет Беликова.

— Садитесь.

Мы сели.

— Я был у Савельева. Позвонил сегодня утром, как и планировал. Рассказал в двух словах, что метод усовершенствован. Что у нас есть промышленный проект ручного аппарата и тренажер. Что мы хотим показать это на ближайшем заседании.

Он замолчал.

— И что Савельев? — спросил Веденский.

— Савельев отреагировал… нервно. Попросил меня приехать к нему. Одного.

Вот оно что. Поэтому он сел в пролетку без нас.

— Когда я приехал, Савельев был вежлив, но тверд. Он попросил не показывать наши нововведения на заседании общества.

Веденский дернулся на стуле.

— Как — не показывать?

— Именно так. Его слова: еще один скандал нам не нужен. Такой же, как в первый раз. Раскол мнений, крики, желтая пресса пишет бог знает что. Не нужно.