Дочери Гнева. Печать ненависти (СИ) - Боярова Мелина - Страница 33

Мы ускорили шаг, срезая путь через бурелом. Отец, отправившийся проверять западные силки, находился неподалеку. Я послала ментальный импульс — не приказ, а образ: «чужаки», «север», «перехват». Ответ пришел мгновенно — ощущение тяжелой, уверенной силы. Добромир услышал.

Мы вышли им наперерез у старого оврага. Отряд представлял собой жалкое зрелище. Люди, пробиравшиеся сквозь подлесок, мало напоминали элиту Донского городища. Грязные, в изодранных плащах с гербами кланов, которые едва угадывались под слоем глины. Они шли, постоянно оглядываясь, шарахаясь от каждого шороха. Я видела в их глазах ту самую пустоту, которая появляется у людей, слишком долго смотревших в бездну Изнанки.

— Стоять! — голос Лютобора ударил по ним, как хлыст.

Он шагнул из-за дерева, перекрывая тропу. Меч он не обнажал, но его поза говорила сама за себя: шаг вперед — и вы мертвы.

Отряд дернулся. Кто-то вскинул арбалет, у кого-то на пальцах заискрились жалкие остатки боевых плетений. Но атаковать они не решились. Слишком грозной выглядела фигура моего наставника, слишком явной была смерть, исходящая от него.

— Именем князя... — выкрикнул один из них, высокий мужчина с перевязанной грязной тряпкой головой, но закашлялся и сплюнул кровь. — Уйди с дороги, бродяга. Нам нечего тебе отдать.

— Именем какого князя? — раздался глубокий бас позади них.

Чаростражи резко развернулись, едва не повалившись друг на друга. Из чащи вышел Добромир. Он стоял во весь рост, опираясь на боевой топор, и в его облике, несмотря на простые охотничьи одежды, было столько величия, что лес, казалось, склонился перед ним.

Шок.

Я почувствовала, как волна изумления накрыла беглецов, смывая усталость и страх. Они замерли, глядя на человека, которого считали мертвым уже много лет. Лица вытянулись, рты приоткрылись в немом крике. Тот, кто говорил с Лютобором, сделал шаг вперед, щурясь, словно не веря своим глазам.

— Великий князь? — прошептал он. — Добромир Ярославич? Но ведь... Погребальный костер... Радомир сказал...

— Радомир много чего сказал, сотник Игнат, — отец назвал воина по имени, и тот вздрогнул, словно от удара. — Он сказал, что я мертв. Он сказал, что мой верный пес Лютобор — предатель. Он сказал, что Изнанка — это враг, которого можно победить только огнем и мечом. И посмотрите, куда привели вас его слова.

Игнат рухнул на колени. Не потому, что ему приказали, а потому что ноги перестали его держать. За ним, как подрубленные колосья, опустились остальные. Звон оружия, падающего в мерзлую траву, прозвучал как набат.

— Мы думали... Надеялись, — Игнат поднял голову, и я увидела слезы, прокладывающие дорожки по его грязному лицу. — Слухи ходили. Шептались по корчмам, что в лесах видели призрака. Что дочь Велиславы жива. Но никто не верил... Боялись верить.

— Встаньте, — приказала я, выходя из тени Лютобора. Мой голос звучал холодно и твердо. Я больше не была той девочкой, что бежала из города. — Колени будете преклонять в храме. Сейчас нам нужны воины, а не плакальщики.

Они уставились на меня. Я знала, что они видят. Мои глаза, в которых тлел отсвет Гнева. Мои волосы, заплетенные в косу, как у древних воительниц. И сходство. Несомненное, пугающее сходство с матерью, портреты которой все еще висели в пыльных залах их памяти.

— Наследница... — выдохнул кто-то из задних рядов.

— Что происходит в Городище, Игнат? — спросил Добромир, подходя к сотнику и жестом указывая ему подняться. — Почему вы здесь, в Диких землях, а не на стенах?

Игнат поднялся с трудом, опираясь на ножны меча. Его трясло.

— Там творится беспредел, князь, — хрипло ответил он. — Радомир совсем лишился рассудка. Он боится. Боится каждого шороха, каждой тени. Везде видит заговор. Чаростражей, кто помнит старые порядки, отправляют в расход или ссылают в дальние дозоры на убой. Слободы... — воин сглотнул, и в его ауре вспыхнула черная, жгучая ненависть. — Он приказал снять защиту с внешних Слобод. Чтобы сэкономить энергию для городища. Люди там... Их жрут заживо. Анчуги ходят по улицам как хозяева. А мы... Нам приказали стоять и смотреть. Стрелять в тех, кто попытается прорваться к внутренним стенам.

Лютобор зарычал. Это был низкий, утробный звук, от которого даже мне стало не по себе. Он знал цену жизни в Слободах. Он знал, что такое защищать беззащитных.

— Я не смог, — Игнат опустил голову. — У меня там сестра жила. Я собрал парней, тех, кто еще совесть не пропил, и мы ушли. Думали пробиваться к Волхвам. Говорят, они знают, как жить без куполов.

— Волхвы знают, — кивнул Добромир, и его лицо окаменело. — И мы знаем. Идемте. Здесь небезопасно.

Мы отвели их в лагерь. То, что начиналось как тайное убежище трех изгоев, за последний месяц превратилось в настоящий партизанский стан. Слухи, о которых говорил Игнат, делали свое дело.

Лес, словно живой телеграф, разносил весть о возвращении истинного князя. К нам шли. Шли одиночки-дезертиры, стекались целые семьи, бежавшие из обреченных Слобод, присоединялись старые чародеи, изгнанные из чародемии за инакомыслие.

Поляна вокруг хижины пестрела шалашами и землянками. Дым десятков костров поднимался к небу, смешиваясь с туманом. Здесь пахло не страхом, как в лесу, а решимостью и варевом.

Дед Тихомир, опираясь на посох, ходил между ранеными, раздавая отвары и доброе слово. Его магия, природная и мягкая, успокаивала истерику беженцев, снимала боль, дарила сон.

Когда мы привели отряд Игната, лагерь замер. Люди выходили из укрытий, вглядываясь в новые лица. Но когда они увидели Добромира, идущего во главе колонны, по толпе прошел шепот, похожий на шелест листвы перед бурей.

— Накормить, вылечить, вооружить, — коротко бросил отец Лютобору. — А сотника ко мне. И карту. Нам нужно говорить.

Вечерний совет проходил не в избе — она стала слишком тесна для всех командиров, примкнувших к нам, — а под навесом, где на грубо сколоченном столе была расстелена трофейная карта окрестностей. Свет факелов плясал на суровых лицах. Здесь собрались все: Игнат, старый мастер-оружейник Кузьма, сбежавший из городских кузниц, и, конечно, мы: я, Лютобор и Тихомир.

— Ситуация хуже, чем я думал, — Добромир провел пальцем по линии укреплений Донского городища. — Радомир заперся в городище, засел во дворце, превратив его в неприступную цитадель. Он стянул туда все резервы. Внешние стены охраняются слабо, но там полно ловушек. Если пойдем штурмом, положим половину людей. А у нас их и так горстка против его отрядов.

— Люди поддержат нас, — горячо возразил Игнат, жадно глотая горячий сбитень. — Стоит вам показаться на площади, князь… Стоит народу увидеть Гаяну Добромировну... Слободы восстанут. Гарнизон расколется.

— Восстание в Слободах — это резня, — покачал головой Лютобор. Он стоял за моим плечом, скрестив руки на груди. — Радомир не пощадит никого. Он спустит на толпу своих цепных псов.

— Предатель... — прошептала я.

— Он нарушил все запреты, когда отправил брата и его беременную жену на верную смерть, — жестко отрезал Добромир. — Мы не допустим бойни. Город должен пасть быстро. Одним ударом. Нам нужно попасть внутрь незамеченными.

— Стены запечатаны, все возможные подземные проходы блокированы, — покачал головой Кузьма. — Ворота заперты охранными чарами, часовые меняются каждый час. Мышь не проскочит.

— Мышь — нет, — тихо сказал Тихомир, глядя на карту прищуренными глазами. — А вот крыса...

Все посмотрели на волхва.

— О чем ты, старый? — нахмурился Добромир.

— О корнях, князь. У каждого города есть корни, как у дерева. Глубокие, темные, забытые. — Тихомир перевел взгляд на меня. — Помнишь, внучка, о чем мы говорили? О старых путях.

Я вздрогнула. Воспоминание вспыхнуло в памяти яркой вспышкой. Побег из особняка Казариных. Вонь канализации, скользкие стены, темнота.

— Туннели, — произнесла я. — Старая дренажная система. Она идет под всем городом. Мы с Лютом использовали такую, чтобы сбежать из Казакограда. Но в Донском...