Дочери Гнева. Печать ненависти (СИ) - Боярова Мелина - Страница 31

— Это кольцо моего отца, — ответила я настороженно, глядя на его побледневшее лицо.

Волхв смотрел на перстень, как завороженный. В его глазах, ясных и светлых, происходила буря. Зрачки расширялись и сужались, словно он пытался сфокусироваться на чем-то, что скрывалось за пеленой забвения.

Он провел большим пальцем по грани камня, и этот жест показался мне до боли знакомым. Словно я видела его тысячи раз... В снах? Или в той, самой первой детской памяти?

— Сокол... — пробормотал он, и по его щеке, теряясь в густой бороде, скатилась слеза. — Велислава носила такой же. Я подарил ей этот перстень. Она смеялась... Говорила, что он слишком тяжелый для женской руки.

Меня прошибло током. Имя матери. Я ничего о ней не знала, кроме рассказов Казариных и архивных записей.

— Вы знали мою мать? — спросила я, чувствуя, как сердце снова начинает бешено колотиться.

Глава 39

Он поднял на меня глаза. И в этот момент я увидела, как пелена спадает. Как исчезает дикий лесной отшельник, и сквозь грубые черты проступает лицо человека, которого я видела на портретах в галерее Аракчеевых. То же волевое лицо, те же глаза, тот же разворот плеч.

Он медленно снял перстень с моего шнурка и надел себе на палец. Кольцо село идеально, как влитое.

— Я забыл ее, — прошептал он, и его голос наполнился силой и болью такой глубины, что стены хижины, казалось, задрожали. — Любил больше жизни и потерял в тот день, когда гнев забрал мой рассудок.

Он шагнул ко мне, протягивая руки, словно боясь, что я исчезну, растаю как утренний туман.

— Глаза... — он смотрел мне в лицо, жадно впитывая каждую черту. — У тебя ее глаза, дочка.

Мир вокруг меня перевернулся во второй раз за день. Все кусочки мозаики — странные сны, тяга к Диким землям, слова Тихомира, предательство Радомира — все сложилось в единую картину.

— Отец? — слово сорвалось с губ само собой, тихое, неуверенное.

Добромир, великий Князь, выживший в аду и забывший себя ради спасения рассудка — рухнул передо мной на колени. Он обхватил меня своими огромными ручищами, прижимая к груди, пахнущей дымом и зверем, и зарыдал.

Я замерла на мгновение, ошеломленная шквалом эмоций, но потом мои руки сами обняли его за плечи. Тепло. Родное, безопасное тепло. Я уткнулась лицом в его жесткую бороду и закрыла глаза.

Мы еле выжили, превратились в беглецов, сгинувших в сердце враждебных земель. Но в этой маленькой, затерянной в лесах избушке, под треск очага и тяжелое дыхание спящего Лютобора, я впервые почувствовала то, чего мне не хватало всю эту жизнь. Я была дома.

Первые дни в лесной хижине слились для меня в тягучий, пахнущий полынью и звериным жиром морок. Время здесь текло иначе, чем в каменных мешках городищ или даже в пути через Дикие земли. Оно не измерялось часами на ратуше или сменой караула, а отсчитывалось ударами сердца раненого, за жизнь которого мы боролись, и сменой оттенков неба над верхушками вековых елей.

Добромир не отходил от Лютобора ни на шаг. Его огромные руки, способные, казалось, ломать хребты медведям, с невероятной нежностью меняли окровавленные повязки, втирая в растерзанную плоть мази, от которых исходил резкий, дурманящий аромат.

Страх сидел во мне занозой. Не за себя — моя собственная усталость отступила на второй план, заглушенная тревогой за того, кто стал моим щитом. Я сидела у изголовья топчана, вслушиваясь в хриплое, прерывистое дыхание наставника, и пыталась своей «пустотой» забрать его боль, но отец мягко отстранял меня.

— Не лезь, дочка, — его голос, глубокий и рокочущий, заполнял тесное пространство избы. — Ты сама сейчас пустая, как выпитый кувшин. Отдашь последнее — оба ляжете. У него внутри огонь борьбы горит, смерть с жизнью в кости играют. Дай ему самому решить, в какую сторону шагнуть.

— Он не умеет сдаваться, — тихо ответила я, сжимая холодную, мозолистую ладонь Лютобора. — Слишком упрям для смерти.

— Упрямство — хорошая черта для воина, — усмехнулся отец, подбрасывая в очаг пучок сушеного чабреца. — Но ты права. Я вижу его нутро. Там сталь, перекованная в горниле горя. Такую душу Изнанка просто так не проглотит.

Прошла неделя, прежде чем лихорадка отступила. Лютобор открыл глаза — ясные, без мутной пелены бреда — и первым делом попытался встать. Естественно, тело его подвело, и он со стоном рухнул обратно на шкуры, стиснув зубы так, что побелели желваки.

Я тут же оказалась рядом, придерживая его за плечи, чувствуя, как под пальцами дрожат ослабшие мышцы.

— Тише, — прошептала я, и уголки моих губ дрогнули в улыбке. — Гневы никуда не денутся. Враги подождут.

— Гаяна... — его голос был похож на скрежет ржавых петель, но в нем звучало облегчение. — Где мы? Что с тем стариком?

— Старик перед тобой, воин, — Добромир шагнул из тени угла, и хижина сразу стала казаться меньше. — И советую тебе лежать смирно, если не хочешь, чтобы я привязал тебя к лавке. Твои ребра срастаются, но если дернешься — проткнут легкое, и тогда даже Лес тебе не поможет.

Лютобор перевел взгляд с меня на гиганта в шкурах, и в его глазах мелькнуло узнавание, смешанное с недоверием. Он узнал черты лица, которые видел на старых портретах в княжеском замке, черты, которые считались стертыми из истории.

— Добромир? — выдохнул он. — Но как?.. Радомир сказал...

— Радомир много чего сказал, — отец помрачнел, и в его ауре на мгновение вспыхнула багровая искра гнева, тут же погашенная усилием воли. — Брат всегда был горазд на выдумки, когда дело касалось власти. Но об этом позже.

Вечером того же дня лес ожил. Я почувствовала приближение гостя раньше, чем услышала шаги. Ощутила мягкую, теплую волна, похожую на солнечный свет, пробивающийся сквозь листву. Д

верь скрипнула, и на пороге возник Тихомир. Мой дед. Человек, вырастивший меня. Он опирался на посох, его седая борода потяжелела от росы, а глаза светились такой радостью, что у меня перехватило дыхание.

— Знал я, что свидимся, — произнес он, переступая порог и сбрасывая с плеч тяжелый короб с припасами. — Лес шептал мне, что Дитя гнева вернулось к истокам. А уж когда Добромир весточку через сойку передал... Я думал, сердце стариковское не выдержит.

Я бросилась к нему, уткнувшись лицом в пахнущую травами одежду. Слезы облегчения и радости подступили к глазам. Круг замкнулся. Все, кто был мне дорог, собрались под одной крышей, скрытые от мира непроходимой чащей.

— Ну, будет, будет, стрекоза, — Тихомир гладил меня по голове шершавой ладонью. — Ты теперь не просто внучка. Ты — воин. Я чувствую силу в тебе. Всплеск... Он изменил тебя, Гаяна. Ты приняла его?

— Я стала им, дедушка, — ответила, отстраняясь и глядя ему в глаза. — На мгновение. И я поняла, что Гнев — это не только разрушение. Это энергия. Просто ее нужно направить.

Глава 40

С этого дня началась наша новая жизнь. Жизнь в изгнании, которое стало для меня школой куда более важной, чем все уроки Чародемии. Хижина Добромира превратилась в крепость, в академию и в дом. Три года, которые мы провели здесь, слились в единый поток тренировок, бесед и тихого спокойного счастья.

Лютобор восстанавливался медленно. Его тело, изломанное когтями вулкаров и магическим истощением, требовало времени. Я видела, как он злится на свою немощь, как по утрам, думая, что никто не видит, пытается поднять меч, и как рука его дрожит от слабости. Но он не сдавался. Он часами рубил дрова, таскал воду, заставляя мышцы вспоминать былую силу. И я была рядом. Не навязываясь, но всегда готовая подставить плечо.

— Ты жалеешь меня? — спросил он однажды, когда я принесла ему ковш воды после изнурительной тренировки на поляне. Пот градом катился по его обнаженному торсу, исполосованному шрамами.

— Я берегу свой меч, — спокойно ответила я, глядя на то, как бугрятся мышцы на его руках. — Ржавчина сходит, Лют. Сталь снова блестит. Жалость — удел слабых. А ты становишься сильнее, чем был.