Речной Князь. Книга 4 (СИ) - "Afael" - Страница 8

Гнус обиженно засопел, но взял тряпку и начал оттирать нагар, потому что сидеть без дела и правда не мог, а спорить с Бесом было бесполезно.

Я забрался на свое место.

— Сколько возьмём за раз? — спросил меня Бес.

— Двадцать — двадцать пять, если без перегруза. Ещё десяток иужиков на вёслах. Четыре ходки, может, пять надо будет сделать и это без лошадей.

— Лошадей отдельно. Попробуй засунь коня на «Навь» вместе с людьми, — буркнул Лыко.

— Я бы не пробовал, — согласился Бес.

Со стороны степи донеслись весёлые крики. Я обернулся. По краю лощины, по выгоревшей траве, бежала ребятня из полона, мальчишки лет десяти-двенадцати, босые, в рваных рубахах. Бежали они не просто так, а за лошадью. Степная мохнатая кобыла трусила перед ними, нервно косясь, и мальчишки гнали её к оврагу, раскинув руки, крича и улюлюкая.

— Глянь, — сказал Гнус, отставив котёл. — Мелкие коней ловят.

— Ага, — Бес остановился. — И ведь ловят, засранцы. Смотри, к оврагу теснят.

Кобыла метнулась влево, но оттуда выскочил чумазый пацан и замахал руками. Кобыла шарахнулась обратно. Справа ещё двое. Загоняли грамотно, полукругом, как загоняют скотину те, кто вырос рядом с ней. Кобыла затрусила к оврагу, где её уже ждал Кузнец, который стоял с верёвкой наготове. Накинул петлю на шею, подтянул и погладил по морде, успокаивая.

Мальчишки заорали от восторга и побежали искать следующую.

— Шустрые какие, — Гнус покачал головой. — Им бы не коней ловить, а в ватагу. Через пару лет из них такие волки вырастут, что нам мало не покажется.

— Через пару лет посмотрим, — сказал я. — А пока пусть коней ловят. Каждая лошадь на вес золота.

— Точно. На коне пахать можно, возить можно, в дозор ходить опять же. А если что — и в котёл пойдёт.

— Гнус, мы пока лошадей есть не будем.

— Почему? Степняки едят.

— Мы не степняки.

— Речники, которые из навоза громовую смесь делают, — Гнус хмыкнул. — Ярик, ты уверен, что мы ещё речники? Мы скоро целый город построим, если так пойдёт.

— Может, и построим, — сказал я и пошёл готовить ладью к отплытию, потому что солнце уже стояло высоко, а до торговца людей еще возить и возить.

К полудню поймали десяток лошадей. Ребятня загоняла, мужики ловили. Их привязали к коновязи, уцелевшей на краю лагеря, и Мирон приставил к ним двоих своих мужиков.

— Ну что, Кормчий, — Бурилом подошёл к берегу, где я заканчивал укладку. — Готов?

— Готов, Атаман. Первая ходка — женщины с малыми и раненые. Бес, и Рыжий со мной.

— А я? — спросил Гнус с борта.

— А ты котёл чистишь, — сказал Бес.

— Я с вами поеду!

— Гнус, у тебя рука порезана. Грести не сможешь, места занимаешь как двое, и трепаться будешь за четверых.

— Это нечестно.

— Это справедливо. Сиди и жди. На втором ходе заберём.

Гнус открыл рот, закрыл и уселся обратно на борт с таким видом, будто его предали все друзья разом.

Женщины с детьми подходили к «Нави». Мужики помогали им забраться через борт. Лыко подхватил малого ребёнка, пока мать перелезала, и держал его на руках, как горшок с кашей, далеко от себя, словно боясь уронить.

— Ты его к себе прижми, олух, — сказала ему женщина, уже стоя на палубе. — Он не кусается.

— Он мокрый, — сказал Лыко.

— А ты грязный. Давай сюда.

Она забрала и села на банку, качая малого.

Загрузили двадцать две души. Женщины сидели на банках, на мешках, на палубе, дети на коленях. Раненые лежали вдоль борта. Тесно, но терпимо.

— Отчаливай, — сказал Бурилом.

Я встал на потесь. Мужики толкнули «Навь», вёсла легли на воду, и лодья пошла к старице, где нас ждали Щукарь и Карасик.

Корабль мы увидели не сразу, замаскировали его так, что даже я, знавший, где он стоит, чуть не проскользил мимо камышового островка и только по Дару нащупал борт, скрытый под ветками.

— Щукарь! — крикнул я. — Принимай гостей!

С палубы донеслось шуршание, потом треск, и из-за веток вылезла Щукарева голова с соломинкой в бороде.

— Кто орёт⁈ Какие гости⁈ Я тут всю ночь не спал, каждый шорох слушал, чуть не поседел, а вы… — он осёкся, увидев, кого я везу.

Женщины и дети на палубе «Нави» смотрели на старика. Щукарь осмотрел на их, и лицо его медленно поменялось, а соломинка в бороде задрожала.

— Это… откуда? — спросил он тихо.

— Из полона, дед. Степняков мы раскатали. Сотня душ считай у них была. Сейчас грузить будем.

Щукарь стоял и молчал, и молчание его длилось так долго, что я подумал — старик слова забыл. Потом он утёр лицо рукавом, шмыгнул носом, развернулся к палубе и заорал:

— Карасик! Подъём! Люди едут! Принимать будем!

Из-за мачты выковылял перевязанный Карасик. Увидел баб с детьми на «Нави» и замер.

— Это… наши?

— Наши, малой, наши! Чего стоишь⁈ Помогай!

Карасик захромал к борту. Я заметил как он кусает губы, потому что каждый шаг отдавался в исполосованной спине, но идет. Когда первая женщина перебиралась с «Нави» на палубу учана, Карасик подал ей руку и помог, а та посмотрела на худого парнишку с перемотанной спиной и сказала:

— Благодарствую, сынок.

— Не за что, — ответил Карасик. Голос у него дрогнул.

Щукарь командовал размещением с яростью человека, у которого на палубе бардак, а бардака он терпеть не может.

— Бабы с малыми — на корму! Раненых — к борту, на тюки! Не толпитесь, не толпитесь, места хватит! Карасик, присмотри с той стороны!

Люди рассаживались на палубе торговца, и огромный корабль, который до этого стоял пустой в своей камышовой маскировке, начинал наполняться звуками, которых на этой палубе не было никогда. Потому что корабль этот строили не для жизни, а для торговли рабами.

Одна из молодых женщин огляделась и сказала соседке:

— Большой какой корабль. Тут изба поместится.

— Две избы, — ответила соседка. — И двор.

— А кто тут хозяин?

— Мы тут хозяева, — сказал Щукарь, проходя мимо с охапкой тряпок. — Был бусурманский, а стал наш. Обживайтесь, бабоньки, теперь это ваш дом. Пока. А там местечко найдем подходящее. Карасик, с тряпками вот помоги.

— Иду, дед, иду! — Карасик заковылял к припасам.

Я развернул «Навь» обратно.

— Давайте братцы, нам еще четыре ходки точно делать.

Обратный путь по протоке шёл быстрее, потому что «Навь» была пустая и лёгкая.

Во вторую ходку везли мужиков из полона, тех, кто послабее, и стариков. Третий — остальные мужики и подростки. Гнуса забрали на втором, и он всю дорогу рассказывал, как полз через навоз и грязь. Люди слушали, раскрыв рты, а Лыко пытался его заткнуть, но Гнус был неостановим.

— И вот лежу я, значит, под этим боровом, — вещал он, сидя на мешке с перевязанной рукой. — А он на мне, как гора. Воняет, давит, и я думаю — вот она, смерть моя. Не от сабли или стрелы, а от жирного пастуха, который на меня упал. Красивая смерть, нечего сказать.

— А ты что? — спросила молодая девчонка, которая не уместилась на первой ходке.

— А что я? Лежал и ждал, пока мои придут. Они и пришли. Кормчий, Бес и Рыжий. Стащили с меня эту тушу и говорят — может, тебе подушку принести? Вот такие у нас мужики. Золотые люди, но чёрствые.

— Чёрствый тут только ты, — проворчал Щукарь с кормы, когда мы подплыли к борту. — Весь корабль провоняешь своим навозом.

— Дед, это запах победы!

— Победа! Отмойся нормально, герой, от тебя комары шарахаются!

Четвёртый рейс — самый тяжёлый оказался. Лошадей грузили по сходням, привязывая к мачте. Кони нервничали и «Навь» качалась так, что Бес матерился сквозь зубы. Одна кобыла попыталась прыгнуть за борт. Лыко повис на верёвке, удерживая её, а Клещ схватил за морду и сунул ей в зубы кусок хлеба.

— Вот так, милая, — сказал Клещ. — Жуй и не дёргайся. Мы тебя не обидим.

— Клещ коней уговаривает, — заметил Бес. — Может, ему и женщин так уговаривать? Хлебом в зубы, и порядок.

— Женщины сложнее, — заржал Клещ. — Им одного хлеба мало.