Лекарь Фамильяров. Том 6 (СИ) - Молотов Виктор - Страница 45

Феликса мы переселили туда же, на верхнюю полку шкафчика, с ним накануне состоялся отдельный разговор. Я изложил сове ситуацию честно, завтра в клинике будет прямая трансляция, посторонние люди и максимальная угроза его конспирации, поэтому до вечера нужна полная тишина.

— Я расцениваю это как цензуру, — проскрипел тогда Феликс с полки.

— Расценивай как подполье, — предложил я. — Большевики до семнадцатого года тоже работали тихо.

Феликс задумался. Аргумент попал в идеологическую базу.

— Конспиративная необходимость, — признал он наконец. — Принято. Но после победы я требую трибуну.

— После победы получишь жёрдочку повыше.

На этом договор был заключён и сегодня с утра из подсобки не доносилось ни звука. Я знал цену этой тишине и каждые полчаса прислушивался к дальней двери.

К десяти утра декорации были выставлены полностью, я проверил посты, как когда-то проверял отделение перед визитом заведующего.

На крыльце дежурил Саня. Белая рубашка, выглаженная. Судя по стрелкам, она сидела на нём непривычно, и он постоянно поводил плечами, как конь в новой упряжи. Над дверью покачивались воздушные шарики, из колонки на подоконнике играло что-то лёгкое, инструментальное, отобранное Ксюшей по принципу «как в хорошей стоматологии».

— Запоминай легенду, — сказал я Сане. — Ты администратор входной группы.

— Я швейцар, — мрачно перевёл Саня.

— Ты лицо, которое люди видят первым. Улыбаемся, открываем дверь и показываем, куда идти. Не куришь и барахолку не упоминаешь.

— Мих, может, я лучше изнутри? Переноски таскать?

— Изнутри будешь после обеда. — Я поправил ему воротник. — Шестаков, у тебя самая ответственная позиция. Первое впечатление формируется в первую минуту и она — твоя.

— А если никто не придёт? — спросил он и посмотрел вдоль пустой улицы.

Вопрос был хороший. Внутри, у стойки, Денисов в свежем халате раскладывал бланки первичного осмотра, бесплатная диагностика любому пришедшему, десять минут на пациента, всё по-честному. Ксюша держала эфир. Я страховал сложные случаи и считал.

Считать было что. Бесплатная диагностика при нашем среднем чеке означала, что каждый осмотренный пациент обходится клинике примерно в четыреста рублей упущенной выручки. Шарики, расходники и музыка съели ещё полторы тысячи. План строился на конверсии, из десяти бесплатных осмотров два-три должны были превратиться в платное лечение, и тогда день выходил в ноль, а репутация, в плюс. Арифметика работала при одном условии, если эти десять осмотров вообще случатся.

К полудню условие не выполнялось.

За два часа порог клиники переступили четыре человека. Двое оказались пенсионерами с пуделями, причём пудели были здоровы, как племенные жеребцы, а пенсионеры пришли, по их собственному признанию, «посмотреть, что тут у вас за день открытых дверей и не врут ли в газете».

Денисов добросовестно осмотрел обоих пуделей, нашёл у одного зубной камень, у второго лишний вес, выдал рекомендации и не заработал ни рубля. Третьим был курьер, перепутавший адрес. Четвёртой зашла Валентина Степановна, оставила противень ватрушек, сказала «держитесь, ребятушки» и ушла обратно к своим печам.

На стриме дела шли так же. Я подошёл к Ксюше, когда она в очередной раз бодро рассказывала камере про устройство вольеров, я заглянул в экран через её плечо. В углу светилась цифра онлайна, десять зрителей и за последние двадцать минут она не изменилась ни разу.

— Ксюш. Десять человек, из них сколько Саниных? — спросил я.

Ксюша покосилась на дверь, понизила голос и прикрыла микрофон ладонью.

— Он сказал, что попросил пацанов с барахолки «понаблюдать». Я думаю, человек шесть. Ещё я и вы, я с планшета захожу для контроля. Получается… — она посчитала в уме и сникла, — получается, настоящих двое.

Настоящих зрителей было двое. К ним прилагались четыре посетителя за два часа и ноль рублей выручки, притом, что полторы тысячи на декорации я уже потратил, как и двое суток подготовки. Статья отпугивала людей надёжнее, чем я рассчитывал, заголовок со словом «живодёрня» работал как табличка «осторожно, злая собака», и не имело значения, что за забором никакой собаки нет. Люди такие таблички обходят стороной.

Я стоял посреди вылизанной до блеска приёмной, смотрел на шарики за окном и чувствовал, как внутри поднимается старое, знакомое по прошлой жизни ощущение начальственного просчёта, когда план был красивый, исполнение безупречное, а результат лежит на полу и не дышит. В Госпитале за такое снимали премию. Здесь премию снимать было не с кого, кроме себя.

Ладно, Покровский. Реанимируем.

Погода тем временем резко переключилась весны на лето.

Ещё позавчера с неба сыпалась морось, а сегодня с утра солнце работало в режиме июля, асфальт перед клиникой к часу дня поплыл тёплым маревом, и градусник на аптеке через дорогу показывал двадцать четыре. Я прожил в этом городе две жизни и оба раза не успевал подготовиться к дню, когда морось без предупреждения сменяется жарой.

Хуже всех приходилось Сане. Белая рубашка на солнцепёке превратилась из формы в орудие пытки, он расстегнул верхнюю пуговицу, начал обмахиваться рекламной листовкой и поглядывать на дверь с откровенной тоской. К половине второго он не выдержал и просочился внутрь.

— Мих. — Он промокнул лоб рукавом, оставив на белом серую полосу. — Жара же. Душегубка. Давай я сгоняю за холодненьким, а? Квасу возьмём, бочка на углу стоит. Или мороженого. Пять минут туда-обратно, я мигом.

— На посту не едят, — сказал я, не отрываясь от журнала.

— Так я ж не на посту есть буду, я ж за углом…

— Шестаков. Вернись на крыльцо. Придут люди, напьёшься чаю как герой.

— Какие люди, Мих⁈ — Саня всплеснул руками, и листовка спланировала на пол. — Два часа я там стою, как памятник самому себе! Голуби уже не боятся! Один на ботинок сел!

Он подобрал листовку, развернулся, вышел на крыльцо, я увидел через витрину, как он останавливается, смотрит на пустую улицу, на Ксюшу с телефоном, и затылком я почувствовал надвигающуюся самодеятельность. До двери было три шага, и этих шагов мне не хватило.

Саня шагнул к Ксюше, развернул её вместе с селфи-палкой на себя и гаркнул в объектив голосом зазывалы с барахолки, который у него был поставлен профессионально:

— Народ! Слушай сюда! Каждому, кто сегодня придёт к нам на бесплатную диагностику, — бесплатное мороженое! Каждому, я сказал! Пломбир! Настоящий! Приходи, лечи зверя, ешь мороженое! Только сегодня, только у Покровского!

Ксюша застыла со своей палкой, как регулировщик с жезлом. Денисов у стойки поднял голову от бланков. Я закрыл журнал, выдохнул и медленно провёл ладонью по лицу, стирая с него всё, что там успело проступить.

Мороженого у нас не водилось, как и бюджета на него. Зато имелось прямое включение, десять зрителей, двое из которых настоящие, и обещание, данное от имени клиники на всю сеть.

Я вышел на крыльцо. Саня посмотрел на моё лицо и бочком начал смещаться за Ксюшу.

— Мих, ну а чего, ну реклама же…

— Шестаков, — я дождался, пока он перестанет смещаться за Ксюшу. — Запоминай последовательность. Сейчас ты идёшь в магазин и покупаешь ящик пломбира. За свой счёт, поскольку рекламную акцию объявил лично ты, без согласования с клиникой. Потом возвращаешься на пост и молишься, чтобы твоя реклама сработала, потому что если пломбир растает невостребованным, ты будешь есть его сам. Весь ящик. Под моим наблюдением.

— А по шее? — деловито уточнил Саня, прикидывая полный пакет санкций.

— По шее по итогам дня.

Он испарился в сторону магазина с такой скоростью, что шарики над дверью качнуло. Ксюша осторожно повернула камеру ко мне.

— Михаил Алексеевич, а… зрителям что сказать?

— Скажи, что акция подтверждается, — вздохнул я. — Слово клиники твёрдое. Даже если его дал Шестаков.

Маша появилась через двадцать минут, и появилась по законам своего жанра, с разбегу и с вопросом вместо приветствия.