Лекарь Фамильяров. Том 6 (СИ) - Молотов Виктор - Страница 44

— Она не моя, — сказал я. — Она самозанятая.

— Мало вам, ироды⁈ — Зинаида Павловна загнала их на порог и полезла свободной рукой в карман пальто. — Вот вам ещё! Гостинец!

Дальнейшее я разглядел в подробностях, потому что стоял сбоку и вне сектора поражения. Из кармана появился маленький розовый баллончик с потёртой наклейкой, короткая шипящая струя прошла точно между двумя укладками, зацепив краем обе.

Эффект наступил через несколько секунд, как и положено по фармакокинетике капсаицина на слизистых.

— А-а-а! Ник! — Флаберович схватился за лицо. — Мой мейкап! У меня же мейкап!

— Алекс, мой стайл! — Якубс налетел на дверной косяк, отрикошетил и нашарил ручку. — Глаза-а-а! Я ничего не вижу!

Дверь распахнулась и оба владельца вывалились на крыльцо, цепляясь друг за друга, как два краба в одном ведре. С крыльца они спускались на ощупь, в слезах и соплях, и последним, что мы услышали, был голос Якубса, требующего вызвать ему водителя и адвоката, а после короткой паузы, косметолога.

В приёмной остро запахло перцем. Шипучка на стойке чихнула, обиженно булькнула и спряталась за монитор.

«…глаза щиплет… плохой воздух… тёплый человек, почему?..»

— Сейчас проветрим, маленькая, — сказал я и пошёл открывать окна.

Зинаида Павловна посреди приёмной тяжело дышала. Она убрала баллончик в карман, одёрнула пальто и поправила причёску.

— Распустились, — подвела она итог.

Первым к ней подошёл Саня. Он вытер выступившие слёзы, взял её сухонькую руку двумя своими и долго, с чувством, тряс.

— Бабуля. Вы наш терминатор. Если что, я на вас официально записываюсь во внуки, у меня и паспорт с собой, — заявил он.

— Балабол, — отмахнулась Зинаида Павловна, но уголки губ у неё дрогнули. — Михаил Алексеевич, вы уж простите за погром. Накипело. Я как их увидела, обоих, в этих пальто, так у меня внутри всё и поднялось. Барсичка, кстати, передаёт вам привет, котята уже по шкафам лазают.

— Передавайте ей моё почтение, — сказал я. — И спасибо вам. Вы нам сейчас сэкономили как минимум один вызов полиции и одно разбитое лицо.

— Два, — мрачно уточнил Денисов от стола.

Зинаида Павловна оглядела нас всех, кивнула своим выводам и направилась к выходу, держа спину прямой. На пороге она обернулась.

— Вы, главное, не закрывайтесь. — Голос у неё стал серьёзным. — Народ у нас отходчивый, но память короткая. Напомните им, кто вы есть, они вернутся.

И ушла, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Некоторое время после её ухода работать не мог никто. Саня сполз по стойке на пол и оттуда, снизу, голосом умирающего пересказывал лучшие моменты: «Мой мейкап! Нет, ты слышал? Мейкап у него!».

Ксюша вытирала очки, надевала, смотрела на Саню и снимала снова, потому что от его интонаций запотевали стёкла. Денисов смеялся тише обоих, но дольше, и я понимал почему, столько времени человек молчал в тряпочку перед этими двумя, подписывал их прейскуранты и калечил по их приказу здоровых петов. Сегодняшний перцовый залп шёл у него по статье компенсации морального вреда.

Я дал им отсмеяться. Потом хлопнул в ладоши, один раз.

— Всё, посмеялись. Заканчиваем, — сказал я.

— Мих, ну ещё минутку, — простонал Саня с пола. — У меня перед глазами стоит, как они с крыльца наощупь…

— Шестаков. Подъём. — Я обошёл стойку и встал так, чтобы видеть всех троих. — Объясняю расклад. Мы сейчас выиграли бой. Красиво выиграли, с фейерверком. Но война идёт не в этой приёмной. Статья висит в сети, её прочитали тысячи людей, и эти тысячи не видели, как Зинаида Павловна гоняла заказчиков сумкой. Они видели заголовок со словом «живодёрня» и фотографию нашего фасада в стиле криминальной хроники. Завтра и через неделю они будут выбирать клинику для своего зверя и вспоминать этот заголовок.

Смех стих. Саня поднялся с пола и отряхнул колени. Ксюша поправила очки и взяла блокнот, по привычке готовясь записывать.

— Что будем делать? — спросил Денисов.

— Наносить ответный удар. — Я взял с полки маркер и проверил, пишет ли. — По репутации ударили публично, значит, и отвечать будем публично. Завтра с утра. Сегодня к вечеру мне нужно помещение, вылизанное до состояния операционной, и эфирограф, откалиброванный по эталону. Список расходников составлю через час. Саня, с тебя завтра свежая белая рубашка и трезвый вид с семи утра.

— Рубашка-то зачем? — насторожился Саня.

— Затем, что ты у нас будешь лицом заведения. — Я снял колпачок с маркера. — Точнее, дверью заведения.

Ксюша подняла руку, как на уроке, и тут же, не дожидаясь разрешения, выпалила:

— Михаил Алексеевич, а что мы делаем-то? Завтра? Какой план?

Я оглядел их троих, Ксюша замерла с занесённой над блокнотом ручкой, Саня подозрительно щурился, Денисов, судя по шевелящимся губам, уже прикидывал список расходников. Момент был хорош. Такие минуты в прошлой жизни случались редко, а в этой я научился их ценить.

— Покажем им живодёрню, — сказал я.

* * *

— Всем-всем-всем привет! — Голос Ксюши разносился по приёмной с той звонкостью, от которой Шипучка у неё на плече прижимала гребень. — С вами клиника Покровского, меня зовут Ксения, я ассистент, и мы начинаем прямой эфир нашего Дня открытых дверей! Вы читали про нас гадости в интернете? Читали-читали, я же вижу, кто-то уже пишет в чате. А теперь отложите гадости и посмотрите своими глазами!

Утро третьего дня нашей войны со «Здоровым Ядром» началось в шесть, с ведра и хлорки, а к девяти превратилось в телевидение. Ксюша шла по приёмной спиной вперёд, держа телефон на селфи-палке, которую Саня раздобыл накануне у знакомого с барахолки, она вела репортаж с энтузиазмом человека, всю жизнь мечтавшего о собственной программе.

— Вот наша приёмная! Смотрите, какой пол, в него смотреться можно! Вот стойка регистрации, вот наш прейскурант, всё открыто, всё честно, никаких скрытых платежей. А вот наша смотровая, и вот он, наш красавец, наш эфирограф! — Она навела камеру на аппарат с тёплой подсветкой кристаллической матрицы. — Это диагностический комплекс, который видит каналы Ядра насквозь! Такой стоит в Центральном Фам-госпитале, а теперь стоит и у нас, на окраине, для вас!

Я слушал её из смотровой, протирая инструменты, и отмечал про себя, что репортёрский талант у неё прорезался ровно там же, где и фиксаторский, в любви к предмету. Врать Ксюша не умела совершенно, и именно поэтому ей верилось.

— А теперь идём в стационар! — Она толкнула дверь плечом. — Тут у нас лежат пациенты, говорим шёпотом… Ой, кто это у нас проснулся! Вот, смотрите, это Пуховик, фамильяр Михаила Алексеевича. Снежный барс, между прочим! Его подбросили в коробке умирающим малышом, а теперь посмотрите на эту наглую сытую морду!

Пуховик, развалившийся на пледе в открытом вольере, поднял голову, оглядел телефон, решил, что аппарат несъедобен, и зевнул в камеру во всю розовую пасть. Потом подумал и махнул хвостом, подняв с пледа облачко морозной пыли, заискрившейся в утреннем солнце.

«…смотрят… много глаз в коробочке… пусть смотрят, мне не жалко…»

— Он передаёт всем морозный привет! — перевела Ксюша почти дословно, хоть и не имела эмпатии к животным. — А вот Искорка, огненная саламандра, её у нас вылечили от сбоя терморегуляции. Искорка, скажи зрителям что-нибудь!

Искорка приоткрыла глаз, оценила количество внимания, сочла его приемлемым и выпустила в камеру самый крупный пузырь, какой я видел за время её проживания в стационаре. Переливаясь радужным, пузырь поплыл к объективу и лопнул прямо перед линзой. В чате, как потом рассказывала Ксюша, случился первый всплеск активности за утро, целых четыре сообщения.

Про двух жильцов клиники репортаж молчал надёжно. Накануне вечером мы с Саней перекатили купол в хирургию, в дальнюю подсобку для персонала, узкую комнату с раковиной и шкафчиком для халатов, куда никто, кроме нас, не заходил в принципе. Террариумная платформа на колёсиках прошла в дверь с зазором в палец, удлинитель лёг вдоль плинтуса, датчик показал, что микроклимат держится. Вэллор проспал весь переезд в своей половинке скорлупы и даже не пошевелился, когда купол перекатывался через порог. Тесно, зато глухо, и ни одна камера, ни один любопытный нос туда не дотягивался.