Наладчик. Трилогия (СИ) - Высоцкий Василий - Страница 99

Я смотрел на этого скользкого, извивающегося карьериста, который еще недавно пытался писать на меня доносы и шантажировал Светочкой. Он понял, что на этой волне можно въехать прямо в номенклатурный рай. И ради этого он был готов забыть все обиды и целовать мне ботинки.

Я медленно отлепился от стены. Достал из кармана пачку «Родопи», неторопливо прикурил.

– Успокойся, Игорь Ростиславович. Дыши ровно, а то инфаркт хватит, – мой голос был ровным, насмешливым. – Тексты будут. Я лично тебе их напечатаю.

Я протянул ему руку:

– Мы же с тобой делаем одно общее дело, Игорек. Строим светлое будущее. Укрепляем патриотизм. Зачем нам старые счеты? Мир?

Вельтищев замер. Он посмотрел на мою протянутую руку, потом на мое лицо. Он всё понял. Он понял, что я предлагаю ему пакт о ненападении. Я даю ему славу и тексты, на которых он сделает карьеру, а взамен он становится моим верным, карманным чиновником на самом верху.

Его лицо расплылось в широчайшей, благодарной улыбке. Он обеими руками схватил мою ладонь и горячо, с чувством потряс ее.

– Мир, Гена! Конечно, мир! Ты настоящий товарищ! Мы с тобой такие горы свернем…

– Свернем, – я жестко высвободил руку. – А теперь иди к начальству, Игорек. Успокаивай их. А мне нужно отдохнуть.

Еще одна ступенька в карьерной лестнице была успешно преодолена. Мои тылы в партийном аппарате стали железобетонными. Игорек теперь будет молиться на меня, охраняя мои секреты лучше любого сейфа.

Через час официальная часть закончилась, ветераны разъехались по домам, и в фойе ДК грянула дискотека.

Стулья отодвинули к стенам. Из массивных колонок ударила зажигательная, беззаботная музыка шестидесятых. Мелодии, под которые отплясывали твист и рок‑н‑ролл, несмотря на комсомольские запреты. Зал наполнился смехом, стуком каблуков и шелестом платьев.

Я стоял у колонны, попивая прохладный лимонад, и наблюдал за этим праздником жизни.

– Геночка!

Теплые руки обвили мою шею сзади. Знакомый запах земляничного мыла и морозной свежести ударил в голову. Я обернулся и подхватил Светочку на руки.

Она была ослепительна. Лицо раскраснелось, глаза блестели от гордости и восторга.

– Ты был невероятен… – прошептала она мне на ухо, прижимаясь всем телом. – Когда ты пел про то, чтобы встали… У меня мурашки по коже бежали. Я так тобой горжусь, мой хороший!

Я мягко поставил ее на ноги и усмехнулся.

– Брось, Светик. Я просто спел то, что нужно было спеть. Пойдем лучше потанцуем. А то я уже забыл, как ноги передвигать.

Мы вышли в центр зала. Я не был танцором диско. В своей прошлой жизни мои танцы ограничивались вальсом на офицерских балах да полупьяными плясками под магнитофон на свадьбах сослуживцев. Но здесь, в теле восемнадцатилетнего парня, ноги сами поймали ритм.

Я танцевал как умел. Просто, по‑мужски, без лишних выкрутасов и пижонских пассов ногами. Вел партнершу уверенно, крепко прижимая ее к себе. Света смеялась, кружилась в моих руках, ее юбка колоколом взлетала в воздух. Мне было так легко и спокойно на душе, как не было, наверное, лет сорок.

Краем глаза я отмечал ребят из своей команды.

Шуруп, скинув пиджак и оставшись в рубашке, залихватски выплясывал твист со своей пышнотелой Люсей. Он крутил ее так, что казалось, они сейчас взлетят. Люся визжала от восторга, а Витька сиял, как начищенный пятак. Кабан с Миханом скромно жались у стеночки, попивая газировку и снисходительно поглядывая на местную шпану, которая, завидя их красные повязки, старалась обходить эту часть зала десятой дорогой.

Мой взгляд скользнул дальше и зацепился за знакомую фигуру у дальнего выхода.

Марина Александровна. Наша восторженная преподавательница обществоведения.

Я ведь велел ей уехать из города, когда запахло жареным с КГБ. А она, видимо, вернулась. Ну что же, рисковая, ничего не скажешь.

Она стояла у дверей, одетая в строгий костюм. Якобы следила за порядком среди учащихся. Но самое интересное было в том, с кем она стояла.

Рядом с ней, возвышаясь на полголовы, стоял наш участковый, старшина Федор Иванович Сидорчук. В идеально отглаженной форме, усы щеточкой, грудь колесом. Он о чем‑то увлеченно рассказывал Марине, наклонившись к ней, а она, поправляя очки, с интересом его слушала и даже кокетливо улыбалась.

Я хмыкнул про себя. Надо же, какая интересная композиция вырисовывается. Суровый служака‑фронтовик и рафинированная интеллигентка с диссидентскими замашками. Противоположности притягиваются. Я искренне надеялся, что после моей жесткой профилактической беседы и сожжения самиздата на пустыре она выбросила всю эту дурь из своей красивой головы. А уж Федор Иванович, мужик основательный и правильный, быстро выдует из нее остатки вольнодумства, переключив ее энергию на борщи и создание крепкой советской ячейки общества. Слава Богу, одной проблемой стало меньше.

Музыка сменилась на медленную, лирическую композицию.

Я притянул Светлану к себе. Она положила голову мне на грудь. Мы медленно покачивались в такт мелодии.

Я смотрел поверх ее головы на кружащиеся пары, на мигающие огни гирлянд, на своих пацанов, которые смеялись и были счастливы.

Всё налаживалось. Понемногу, шаг за шагом, я выстраивал этот мир под себя.

Район Каширки, который еще полгода назад стонал от уличной шпаны и залетных урок, теперь был, пожалуй, самым безопасным и тихим местом во всей Москве. Местные хулиганы ходили по струнке. Пришлые криминальные элементы предпочитали обходить нашу территорию десятой дорогой, зная, что здесь правит «Экспериментальный оперативный отряд» – группа отмороженных ребят, которые не боятся ни Бога, ни черта, ни уголовного розыска, потому что сами являются неофициальной властью. Мы держали периметр жестко и справедливо.

Штерн сидел за решеткой. Баксан исчез без следа. Комсорг был у меня в кармане. КГБ в лице майора Смирнова закрывал глаза на наши методы, получая взамен спокойствие на улицах и бесперебойный поток агентурной информации. А моя Гвардия из простых ПТУшников превратилась в монолитную, дисциплинированную силу, готовую по первому моему слову свернуть любые горы.

Я глубоко вдохнул запах Светочкиных волос. Пока что здесь, на вверенной мне непонятно кем территории, наступил долгожданный, заслуженный покой. Я навел порядок в своем маленьком королевстве.

Но мозг старого оперативника и командира никогда не умел останавливаться на достигнутом. Если я смог переломить хребет преступности в одном отдельно взятом районе… Если я смог заставить систему работать на себя… Если я смог изменить судьбы десятков людей здесь, в этой холодной Москве тысяча девятьсот семьдесят первого года…

То почему бы не замахнуться на большее?

Ведь впереди была целая эпоха. Эпоха застоя, которая неизбежно приведет к распаду этой великой страны. Впереди был Афганистан, где полягут тысячи таких же молодых пацанов, как мой Шуруп или Давид. Впереди были лихие девяностые с их кровавым беспределом, Чечня, развал армии и обнищание народа. Я знал всё это. Я помнил каждую рану, нанесенную моей родине.

И у меня в запасе были десятилетия. Мое молодое, сильное тело и мой семидесятипятилетний, безжалостный опыт.

А что? – мысленно усмехнулся я, крепче обнимая свою девушку. – Где наша не пропадала? Мы брали высоты и покруче. Мы выживали там, где выжить было невозможно. Если я смог создать островок мира и порядка здесь, на Каширке, то почему бы не попробовать создать его во всем мире? Ну, или хотя бы в масштабах одной отдельно взятой, огромной страны.

Точка опоры у меня уже была. Моя Гвардия, мои связи, моя легальная крыша в виде комсомола. Оставалось только найти правильный рычаг и начать переворачивать этот мир. Медленно, методично, безжалостно к врагам и с любовью к своим.

Я улыбнулся своим мыслям. Мелодия медленно затихала. Впереди была весна семьдесят первого года. Впереди была вся жизнь. И я собирался прожить ее так, чтобы когда‑нибудь, там, за гранью, мне не было стыдно смотреть в глаза своим павшим товарищам.