Наладчик. Трилогия (СИ) - Высоцкий Василий - Страница 100

Наладчик 3

Глава 1

«Если вам нужно быстро и без шума открыть советский кабинетный замок, врезанный в шпонированную дверь, а ключа нет, не стоит бить ногой – оставите следы. Возьмите обычную плотную засвеченную фотопленку или кусок жесткого пластика от канцелярской папки. Просуньте в щель между косяком и дверью в районе язычка и плавно надавите вниз. Дверь откроется с тихим щелчком. Знание простых законов механики открывает любые кабинеты. Как, впрочем, и знание человеческих слабостей».

Маленькие хитрости

Март тысяча девятьсот семьдесят первого года ворвался в Москву звонкой, грязной капелью. Сугробы, которые еще неделю назад казались монолитными дотами, почернели, осели и превратились в чавкающую под сапогами кашу. Воздух пах сырым асфальтом, талым снегом и той неуловимой, пьянящей весенней тревогой, от которой у нормальных котов и студентов сносит крышу.

Но мне было не до весенних обострений.

Я сидел в своем уютном кабинетике в райкоме комсомола, закинув ноги в ботинках на казенный стол, и крутил в пальцах массивную перьевую ручку. Мой «Экспериментальный оперативный отряд» работал как швейцарские часы. Район Каширки вылизан до стерильности. Шпана ходила по струночке, уступает места старушкам в трамваях, а потом их же переводит через дорогу. Моя Гвардия во главе с Кабаном и Миханом обросла мясом, опытом и железной дисциплиной.

Нас уже пятьдесят человек, а это прямо‑таки отряд, что ни говори!

Легальная крыша крепка. Светочка счастлива. Казалось бы, сиди, пей чай из граненого подстаканника, строй карьеру аппаратчика и жди, пока на грудь повесят очередной значок или ко лбу прилепят грамоту.

Но внутри меня, старого, битого жизнью полковника, просыпался глухой, сосущий голод. Тот самый голод хищника, который вычистил свой лес от мелких шакалов и теперь тоскливо смотрит на высокую гору, где жируют настоящие медведи.

Дверь кабинета открылась без стука. На пороге нарисовался (хрен сотрёшь) Игорь Вельтищев. Наш непотопляемый комсорг ПТУ, а ныне – мой личный, ручной бюрократ.

Игорек выглядел взбудораженным. Его модный галстук сбился набок, глаза горели лихорадочным светом человека, который только что ухватил чёрта за бороду.

– Гена! – он захлопнул за собой дверь и привалился к ней спиной. – Мордов, ты даже не представляешь, что я сейчас выбил! Это бомба! Это выход на Орбиту!

Я неторопливо убрал ноги со стола. Положил ручку.

– Дыши ровно, Игорь Ростиславович. А то гипервентиляция легких до добра не доведет. Какую орбиту ты там покорил?

Вельтищев подошел к столу, оперся на него дрожащими руками.

– На следующей неделе! Колонный зал Дома Союзов! Закрытый съезд передовиков профсоюзного движения и комсомольского актива! Там будет вся номенклатура! Министры, секретари ЦК! И я… я пробил выступление вашей группы!

Он торжествующе уставился на меня, ожидая, что я сейчас подпрыгну до потолка и брошусь долбить его в десны.

– Вы будете закрывать неофициальную часть! – продолжал вещать Игорек. – Минут на пятнадцать. Но, Гена! Это же Колонный зал! Акустика, элита! Только, умоляю, никаких твоих философских диверсий. Сыграйте что‑нибудь бодрое. Про БАМ, про стройки. Вы же можете!

Я откинулся на спинку кресла. Мой мозг, натасканный на анализ оперативной обстановки, мгновенно выцепил из его словесного поноса главное.

Дом Союзов. Профсоюзы. Ступенька наверх!

– Игорь, – мой голос прозвучал тихо и вкрадчиво. – А кто курирует этот съезд? Кто председательствует?

Вельтищев отмахнулся.

– Ну кто‑кто. Александр Николаевич Шелепин, председатель ВЦСПС. Железный Шурик, как его в народе кличут. Но он там просто свадебный генерал, Гена. Его звезда заходит! Говорят, что сам Леонид Ильич его задвигает на задворки. Нам важны те люди из ЦК комсомола, которые будут в зале, а вовсе не Шелепин… Шурик уже сбитый лётчик…

Я перестал слушать его щебетание. Внутри меня щелкнул тумблер боевого взвода.

Александр Николаевич Шелепин. Человек, который реформировал КГБ. Человек, который помог Брежневу скинуть Хрущева, а теперь сам оказался съеденным партийной бюрократией. Умный, жесткий, аскетичный. Настоящий государственник, запертый в золотой клетке профсоюзов.

В моем времени историки будут писать, что именно отстранение Шелепина и его «комсомольской группы» стало точкой невозврата, после которой СССР окончательно погрузился в вязкое болото Застоя, коррупции и геронтократии.

Брежнев и его старая гвардия боялись Железного Шурика до икоты. И правильно делали. Чуяли, что звездец им придёт, если Шелепин встанет во главе.

«Свадебный генерал, говоришь?» – мысленно усмехнулся я. – «Ну‑ну. Посмотрим, сколько пороха осталось в пороховницах у старого гэбиста».

– Добро, Игорек, – я широко, открыто улыбнулся комсоргу. – Ты молодец. Организуй пропуска для пацанов и аппаратуры Джими. Сыграем так, что потолок в Доме Союзов осыплется.

Вельтищев с облегчением выдохнул:

– Только тексты! Гена, тексты покажи заранее!

– Обязательно, Игорь. Исключительно идеологически выверенный материал, – я подмигнул ему.

Подвал районного ДК встретил меня привычным запахом канифоли и сигаретного дыма. Моя команда была в сборе. Шуруп терзал струны баса, пытаясь подобрать сложную партию.

Давид разминал кисти, выбивая дробь по коленям. Мальчишка подтянулся под моим влиянием, стал лучше учиться. Его отец не нарадуется на успехи сына. А уж то, что он в группе играет – вообще было предметом зависти всех окрестных пацанов. Девчонки бросали записки едва ли не каждый день.

Слава Джими, обложившись бобинами, паял какие‑то штекеры.

– Гвардия, появилась тема, от которой снесёт крышу, – я бросил куртку на диван и подошел к микрофону. – На следующей неделе мы играем в Колонном зале Дома Союзов. Перед высшим партийным руководством.

Витька Шуруп поперхнулся и выронил медиатор. Давид замер с поднятыми палочками.

– В Колонном… зале? – просипел Витька. – Генка, ты гонишь! Нас же туда на пушечный выстрел не пустят! Мы ж не Кобзоны или Магомаевы!

– Пустят, Витя. Уже пустили.

Я взял свою электрогитару. Перекинул ремень через плечо.

– Слава, аппаратуру готовить по высшему классу. Чтобы ни одного фона, ни одного хрипа. Выжми из своих колонок максимум. Мы должны звучать так, как звучит надвигающийся шторм.

– Мэн, – Джими поправил круглые очки. – Мы там будем играть про марионеток? Нас же прямо со сцены в автозаки упакуют. Лет на двадцать без права переписки!

– Нет, Слава. Марионетки – это мелко. Там будут сидеть волки. Старые, тертые волки, которые прошли войну, лагеря и партийные чистки. Для них мы сыграем кое‑что другое.

Я повернулся к пацанам.

– Это будет жесткая вещь. Маршевая. Без соплей. Запоминайте ритм.

Я ударил по струнам. Густой, тяжелый рифф разорвал тишину подвала. Я подобрал аккорды, которые в моем времени принадлежали группе «Кино». Но я утяжелил их. Сделал ритм стальным, рубящим.

– Вместо тепла – зелень стекла… – запел я, вкладывая в голос всю ту свинцовую тяжесть, которая накопилась во мне за две жизни. – Вместо огня – дым!

Из сетки календаря выхвачен день…

Пацаны подхватили. Они чувствовали музыку нутром. Мы репетировали до глубокой ночи, пока пальцы не стерлись в кровь. Я готовил свое звуковое оружие. Оружие, которое должно было пробить броню одного конкретного человека в этом зале.

Четверг. Дом Союзов.

Атмосфера была пропитана монументальным советским величием. Мрамор, хрустальные люстры весом в тонну, красные ковровые дорожки, поглощающие звуки шагов. За кулисами суетились артисты: хоры в народных костюмах, оперные певцы в строгих фраках.

И мы. В черных водолазках и строгих брюках. Никаких джинсов и патл. Мы выглядели почти как спецназ перед высадкой.

Кабан и Михан, которых я протащил под видом техников‑грузчиков, стояли у пультов Джими, скрестив на груди пудовые руки. Они отсекали любых лишних людей.