Наладчик. Трилогия (СИ) - Высоцкий Василий - Страница 65

Мы шли молча, натянув кепки на глаза. Под ногами чавкала ледяная грязь.

Внезапно ветер донес до меня звук. Тихий, сдавленный, полный животного ужаса вскрик. И звук рвущейся ткани.

Я остановился как вкопанный. Вскинул руку, останавливая парней.

– Тихо!

Мы замерли. Ветер стих на секунду, и из глубины черного, зияющего провала первого этажа недостроенной котельной отчетливо донесся женский плач и грубый, пьяный мужской гогот.

– Ну чего ты ломаешься, сучка очкастая? Давай, раздевайся по‑хорошему. Мы парни простые, рабочие, нам твои книжки не нужны, нам ласка нужна!

– Пустите! Помогите! Не трогайте меня! – голос был высоким, срывающимся на истерику.

И этот голос я узнал мгновенно.

Марина Александровна.

Моя кровь превратилась в жидкий азот. Мозг мгновенно, без эмоций, оценил тактическую обстановку. Они выследили ее. Узнали, что она благоволит ко мне. И решили ударить по ней, чтобы отомстить мне. Чтобы сломать меня. Классический уркаганский прием – бить по беззащитным.

– Кабан, Михан, – мой голос прозвучал так тихо и страшно, что здоровяки поежились. – Оружие к бою. Пленных не щадить. Ломать всё, что хрустит. За мной.

Я выхватил из‑за пазухи короткий отрезок стальной арматуры, обмотанный синей изолентой – мой личный «демократизатор». Кабан лязгнул своей любимой монтировкой. Михан натянул на руку толстую кожаную перчатку с вшитыми свинцовыми пластинами.

Мы скользнули во мрак недостроя, как три тени. Бесшумно переступая через строительный мусор, мы приближались к источнику звука.

В глубине огромного бетонного зала горел тусклый фонарик, поставленный на кирпич. В желтом свете метались тени.

Их было пятеро. Отморозки из банды Баксана. Двое держали Марину за руки, прижав ее к бетонной стене. Ее пальто было распахнуто, блузка разорвана на груди, обнажая белую кожу. Очки сорваны и валялись на полу. Она плакала, слепо щурясь и пытаясь вырваться.

Третий, грязный, небритый упырь в ватнике, стоял перед ней, расстегивая ремень на штанах. Еще двое стояли чуть поодаль, попивая портвейн из горла и скалясь.

– Слышь, интеллигенция, – гоготал упырь. – Говорят, ты под Мордова стелешься? Так мы тебя сейчас всей бригадой оприходуем, а потом ему привет передадим. Пусть знает, за кем объедки будет подъедать!

Он протянул грязную лапу к ее груди.

Моя пружина лопнула.

Я не стал кричать. Не стал предупреждать. В реальном бою слова – это пустая трата времени. Я просто выпрыгнул из темноты.

Упырь в ватнике даже не успел повернуть голову. Удар арматурой пришелся точно ему под колено, с внешней стороны. Страшный, сокрушительный удар, усиленный инерцией моего прыжка.

Кость хрустнула с сухим, деревянным треском, похожим на выстрел. Упырь издал дикий, нечеловеческий вопль, его нога сложилась пополам, и он рухнул на бетон, заходясь в агонии.

Двое, что держали Марину, от неожиданности разжали руки.

И тут в дело вступила моя тяжелая артиллерия.

Кабан с ревом раненого носорога влетел в зал. Его монтировка со свистом рассекла воздух и с глухим стуком опустилась на ключицу одного из державших. Тот рухнул, как подкошенный, скуля от боли.

Михан, не тратя времени на замахи, просто всадил свой свинцовый кулак прямо в лицо второму. Я отчетливо услышал, как хрустнул его нос, уходя куда‑то внутрь черепа. Тело отлетело на пару метров и затихло в луже.

Двое оставшихся с портвейном побросали бутылки и выхватили ножи.

– Вали их! Это Мордовские! – завизжал один, кидаясь на меня с заточкой.

Он бил точно в живот. Но я ждал этого. Это была их излюбленная тактика.

Я сделал жесткий шаг влево, уходя с линии атаки. Моя левая рука стальным блоком встретила его предплечье, а правая с зажатой арматурой нанесла короткий, рубящий удар по кисти. Пальцы урки хрустнули, заточка со звоном отлетела в темноту.

Я не стал бить его по голове. Я развернулся и всадил стальной прут ему в ребра. Он охнул, согнулся, и мое колено встретило его лицо. Он упал, захлебываясь кровью.

Пятый, поняв, что их просто убивают, попытался бежать. Но Кабан был быстрее. Он нагнал его в два прыжка, сгреб за воротник куртки и с размаху впечатал лбом в бетонную колонну. Парень обмяк и сполз на пол.

Бой занял ровно десять секунд.

В котельной повисла звенящая, жуткая тишина, прерываемая только стонами переломанных урок и шумом дождя снаружи.

Я бросил арматуру на пол. Дыхание было ровным, но внутри бушевал адреналиновый пожар. Я посмотрел на Марину.

Она сползла по стене, закрыв лицо руками, и тряслась в беззвучной истерике. Ее тонкие плечи ходили ходуном.

Я быстро снял свою куртку. Подошел к ней. Опустился на одно колено.

– Марина Александровна, – мой голос был тихим, мягким, лишенным той стали, которой я только что отдавал приказы ломать кости. – Всё закончилось. Они вас больше не тронут.

Я осторожно накинул куртку на ее дрожащие плечи, прикрывая разорванную блузку. Она вздрогнула, отняла руки от лица. Ее глаза, лишенные очков, щурились, пытаясь сфокусироваться на мне.

– Гена… – прошептала она, и губы ее задрожали. – Гена… Они… они хотели…

– Я знаю, – я бережно взял ее за плечи и помог подняться. – Но они не успели. И больше никогда не посмеют. Идти сможете?

Она судорожно кивнула, вцепившись в лацканы моей куртки, как утопающий в спасательный круг.

Я обернулся к своим парням. Кабан тяжело дышал, вытирая кровь с костяшек. Михан невозмутимо поправлял свинцовую перчатку.

– Серега, – я кивнул на стонущего упыря в ватнике, которому я сломал ногу. – У него открытый перелом, кровь хлещет. Вытащите его на дорогу, поближе к свету. И звоните в скорую из автомата. Скажете, нашли в темноте, кто избил – не знаете. Остальных оставьте здесь, пусть сами отползают, когда очухаются.

Кабан молча кивнул. Он подхватил воющего урку за шиворот и потащил к выходу, как мешок с картошкой. Тот оставлял за собой кровавый след на бетоне.

– Идемте, Марина Александровна, – я мягко, но твердо обнял преподавательницу за талию, поддерживая ее. – Я провожу вас домой.

Мы вышли под ледяной ноябрьский дождь. Она прижималась ко мне так крепко, словно боялась, что я растворюсь в темноте. Ее колотило от холода и пережитого шока.

Мы шли дворами, избегая освещенных улиц. Я не хотел, чтобы кто‑то видел ее в таком состоянии. Я не задавал вопросов, понимая, что сейчас ей нужно просто молчать и чувствовать себя в безопасности.

Когда мы подошли к ее дому – старой сталинке неподалеку от ПТУ, – она остановилась у подъезда. Подняла на меня лицо. Ее волосы намокли и прилипли к щекам.

– Гена… – ее голос сорвался. – Я не понимаю… Ты… кто ты такой? Как ты оказался там? И то, как вы с ними расправились… Вы же просто их раздавили. Как… как…

Я посмотрел в ее заплаканные, испуганные глаза. Она была умной девочкой. Она только что увидела ту сторону моей жизни, которую я тщательно скрывал за маской комсомольского вожака и любителя гитары. Она увидела во мне хищника. Что же, пусть…

– Я тот, кто никогда не позволит обидеть женщину, Марина Александровна, – я отвел мокрую прядь с ее лица. Мой голос был спокоен. – А то, что вы видели… Считайте, что вы читали слишком много романтических книг. Реальная жизнь, когда на кону стоит честь и жизнь, выглядит грязно и жестоко. И чтобы победить монстров, нужно уметь быть страшнее их.

Я отстранился.

– Поднимайтесь домой. Заприте дверь. Выпейте горячего чая. Завтра на работу можете не выходить, скажитесь больной. Я всё улажу.

Она стояла и смотрела на меня. В ее взгляде страх смешался с каким‑то новым, непонятным для нее самой чувством. Она потянулась, встала на цыпочки и быстро, почти невесомо, поцеловала меня в колючую, мокрую от дождя щеку.

– Спасибо тебе. Мой страшный спаситель, – прошептала она и скрылась в темном подъезде.

Я остался стоять под дождем. Вытащил помятую сигарету. Спичка несколько раз гасла от ветра, пока я не закрыл ее ладонями.