Наладчик. Трилогия (СИ) - Высоцкий Василий - Страница 64

Кабан, с трудом прожевав половину котлеты, удивленно заморгал. Его по старой памяти пускали в столовую, так как в прошлом он не раз помогал с тяжёлыми котлами и мешками.

– Какой еще гол? Футболист, что ли, французский?

Шуруп, который в последнее время активно приобщался к международной панораме (не без моего влияния), снисходительно хмыкнул:

– Темнота ты, Серега. Шарль де Голль! Президент Франции бывший. Герой Сопротивления. Это ж величина! Мы про него на обществоведении проходили. А еще в Чили этого… Сальвадора Альенде президентом выбрали! У них там теперь свой социализм строится, с латиноамериканским прицелом.

– Да мне что Чили, что Франция – один хрен, – отмахнулся Кабан, отправляя в рот вторую котлету. – Мне бы вот пивка сейчас холодненького. Горло промочить. А то после вчерашней тренировки в котельной все мышцы горят, а во рту как коты ночевали. Гендос, может, сгоняем до «стекляшки»?

Я посмотрел на своих бойцов. Измотанные, но довольные. Экспериментальный оперативный отряд, или, как мы сами себя называли, «Гвардия», пахал на износ. Тренировки в подвале стали жестче, патрули – длиннее. Мы выметали с улиц всякую шваль, попутно набивая синяки и шишки, и парни реально заслужили отдых.

– Добро, – я допил компот из сухофруктов. – Только чур без фанатизма. Пиво пьем культурно, как представители передовой комсомольской молодежи. Нам еще вечером в ДК Железнодорожников на репетицию ехать.

Пивная‑«стекляшка» на углу проспекта встретила нас густым, сшибающим с ног амбре: ядреная смесь кислого пивного сусла, застарелого табачного дыма, вяленой рыбы и мокрых суконных пальто. Внутри стоял невообразимый гвалт. Работяги после смены, мужики в кепках, студенты – все толпились у высоких, липких стоячих столиков.

Я протолкнулся к буфетчице, монументальной даме с золотыми зубами.

– Мать, организуй‑ка нам четыре кружечки «Жигулевского». Только не бодяженного, а с самого дна бочонка, чтобы душа развернулась.

Я незаметно положил поверх смятых рублей новенький рубль. Буфетчица понимающе сверкнула золотом, смахнула купюру под прилавок и выдала нам четыре пузатые стеклянные кружки, над которыми возвышалась плотная, густая шапка пены.

Мы оккупировали угловой столик. Я смахнул крупную, серую соль с края столешницы, сдул пену и сделал большой глоток. Пиво было ледяным, с характерной горчинкой. То самое, настоящее советское пиво, вкус которого в моем двадцать шестом году пытались, но так и не смогли повторить ни на одной крафтовой пивоварне.

– Хорошечно! – выдохнул Михан, утирая пену с губ. – Слушай, Ген… А как там музыкальная карьера? Комсорг Игорек всё мозги компостирует со своими утверждениями репертуара?

Я поморщился. Игорь Вельтищев, получив свои дивиденды от создания нашего отряда дружинников, теперь мертвой хваткой вцепился в нашу группу. Он спал и видел, как мы будем петь про БАМ и комсомольские стройки на районных смотрах самодеятельности.

– Игорек идет лесом, – я стукнул кружкой о стол. – Мы не для того пальцы в кровь о струны стираем, чтобы ВИА «Песняры» повторять. Слава Джими договорился с директором ДК на окраине. Там мужик правильный, любит, когда зал полный, а билеты продаются. Начинаем чесать по клубам.

И мы действительно начали.

Это было сложное, прорывное время. Наш дебют состоялся в небольшом заводском клубе на отшибе. Аппаратуру – тяжеленные колонки и ламповые усилители, перепаянные Славой Джими, – мы тащили на себе, часть погрузив в одолженный у дворника скрипучий возок.

Когда мы впервые вышли на сцену, зал был заполнен от силы на треть. Местная молодежь, привыкшая к чинным танцам под радиолу, смотрела на нас с недоумением. Давид уселся за свои чехословацкие барабаны, Шуруп вцепился в бас‑гитару, а я подошел к микрофону, перекинув через плечо ремень своей самопальной электрогитары.

Я не стал петь про цветочки и любовь. Я ударил по ним жестким, первобытным ритмом, который они никогда раньше не слышали. Это был ритм из будущего.

– Белый снег, серый лед, на растрескавшейся земле… Одеялом лоскутным на ней – город в дорожной петле… – мой голос, усиленный аппаратурой Джими, рвал динамики.

Сначала они не поняли. Люди стояли, замерев, словно оглушенные. Ритм был непривычным, слова – странными, рублеными, лишенными советской эстрадной патоки. Но к припеву магия сработала. Энергия, заложенная в эту песню Виктором Цоем десятилетия спустя, пробила временной барьер.

Стиляги в задних рядах начали отбивать ритм ногой. Девчонки стали перешептываться. А к концу песни, когда я выдал жесткое соло, зал вдруг взорвался аплодисментами. Неуверенными, рваными, но абсолютно искренними.

– Давай еще! – крикнул кто‑то с галерки.

И мы дали. Мы играли адаптированные версии «Наутилуса», переведенные на русский хиты западного хард‑рока, выдавая их за свои собственные творения. Мы играли так, что с нас лил пот, а пальцы сводило судорогой.

Ну а что? Это ещё не придумали, а сохранят наши песни или нет… До того вообще нет никакого дела. Вон, того же Гребенщикова знали в основном только по одной песне про «город золотой», а эту песню даже не он написал! Так что я ни грамма не комплексовал по поводу ещё ненаписанных песен – если ребята талантливые, то ещё накропают!

Слух о новой, дикой, невероятно драйвовой банде разлетелся по району со скоростью лесного пожара. Наш второй концерт собрал уже полный зал. На третий люди стояли в проходах. Мы не были официальным ВИА, мы не получали за это денег (все копейки с неофициальных билетов забирал директор клуба и Джими на покупку новых проводов), но мы получали главное – власть над умами.

Шуруп после концертов ходил гоголем. Его Люся смотрела на него так, словно он лично высадился на Луну вместе с «Луноходом‑1». Кабан и Михан выполняли роль вышибал, жестко пресекая любые попытки местной гопоты сорвать выступление или прорваться в нашу импровизированную гримерку.

Но музыка музыкой, а реальную уличную войну никто не отменял.

Баксан затаился. Он не лез на рожон, но я нутром чуял, что он плетет паутину. Моя агентурная сеть (в лице фарцовщика Эдика и парочки местных пацанов) доносила тревожные слухи: урки Баксана всё чаще терлись в районе заброшенной стройки районной ТЭЦ. Они сколачивали костяк. Они ждали приказа от Штерна. И они наверняка искали мое слабое место.

Я предупредил Светочку, чтобы она не ходила одна вечерами. Я лично встречал ее после смены в Универмаге и провожал до самых дверей квартиры. Я контролировал каждый ее шаг.

Но я забыл об одном. Я забыл о том, что у меня появилась еще одна, совершенно случайная и незапланированная «ахиллесова пята».

Марина Александровна. Наша молоденькая, восторженная преподавательница обществоведения.

Она всерьез взялась за мое интеллектуальное воспитание. После того памятного урока, где я выдал ей лекцию по марксистско‑гегелевской диалектике, она смотрела на меня как на неграненого алмаза, прозябающего в грязи ПТУ. Она начала таскать мне самиздат. Слепые, перепечатанные на машинке через пять листов копирки копии Булгакова, Мандельштама, Стругацких.

Она ловила меня на переменах, совала мне в руки эти серые папки и с горящими глазами шептала:

– Гена, вы должны это прочесть. Это перевернет ваше мировоззрение! Вы не можете всю жизнь крутить гайки! Вам нужно в институт!

Мне приходилось брать эти папки, вежливо благодарить и ретироваться. Я не мог объяснить этой наивной, чистой девушке, что я уже прожил жизнь, в которой читал всё это в глянцевых изданиях, и что сейчас меня гораздо больше волнует, как не получить заточку под ребро, чем судьба интеллигенции.

Но слухи в ПТУ расползаются быстрее инфекции. И тот факт, что молодая училка явно благоволит к «хулигану Мордову», не остался незамеченным.

Это случилось в середине ноября. Ночь выдалась дрянной. Мокрый снег с дождем лепил в лицо, ледяной ветер пробирал до костей.

Мы возвращались с патрулирования. Я, Кабан и Михан. Шли по окраине района, срезая путь через пустырь, прилегающий к той самой заброшенной стройке ТЭЦ. Огромные бетонные остовы недостроенных градирен возвышались во тьме, как скелеты древних чудовищ. Территория Баксана. Мертвая зона.