Наизнанку (ЛП) - Рейнольдс Аластер - Страница 20

— Я не просил о подобном оформлении.

— Тем не менее, вам это нужно. — Она сорвала перо со своей шляпы и пощекотала его концом свою щеку. В голове вспыхнуло абсурдное видение: графиня Косайл склонилась надо мной, грызя кончик своего перышка, а я лежал, прижатый к палубе «Деметры» какой-то огромной, давящей массой дерева, и мои внутренности были раздавлены.

Она посмотрела на меня с внезапным беспокойством. — С вами все в порядке, доктор? Вы совсем побледнели.

— Ничего страшного. Морская болезнь мучает меня даже в этих спокойных водах.

На ее лице промелькнула тень сочувствия. — Это тяжело для нас обоих. Но если вы продолжаете думать о «Деметре» как о корабле, плывущем по морю, морская болезнь будет частью этого. Неужели вы не можете, наконец, приспособиться? Когда вы это сделаете, вам станет намного легче.

— Какое приспособление?

— То, чему вы сопротивляетесь. То, что поможет вам полностью понять наше затруднительное положение.

— Не знаю, что еще предстоит понять. Наше затруднительное положение кажется достаточно очевидным: мы находимся на борту корабля, курсирующего между островами и бухтами Патагонии, нанятого для участия в частной экспедиции.

— Все гораздо больше, доктор. Но трудность вот в чем: как только вы замечаете проблеск истины, вы склонны отталкивать ее, как, несомненно, в любой момент оттолкнете меня под каким-нибудь предлогом, придуманным вашим…

— Коуд! — рявкнул Топольский. — Нас ждут, приятель! Ни секунды больше вашего безделья! Я хочу, чтобы вся наша компания была запечатлена в момент моего… нашего… триумфа! И вы тоже, Ада.

— Простите, графиня, — поспешно сказал я, с уколом зависти осознав, что впервые слышу ее имя, и меня огорчило, что Топольский мог произнести его так небрежно, в то время как я отдал бы все на свете, чтобы услышать, как оно слетает с ее губ. — Давайте продолжим нашу дискуссию… нашу очень интересную дискуссию… при другой возможности?

Она покачала головой: разочарование, раздражение, какой-то еще более глубокий оттенок отчаяния, который я пока не мог классифицировать?

Мы собрались на палубе формальной группой.

На переднем плане капитан Ван Вут и мастер Топольский (последний ни с чем иным не смирился бы), а затем во втором ряду члены экспедиционного отряда: Дюпен, герр Брукер, графиня Косайл и коронель Рамос. Я был принят на службу в то же время, что и остальные члены отряда, но меня нельзя было считать его частью, и поэтому я присоединился к Мергатройду и другим старшим офицерам в третьем ряду, за которым четвертым рядом выстроились Мортлок и другие уважаемые мичманы, чтобы просто дополнить картину.

Я задавался вопросом, кому Топольский собирался поручить управление камерой, но об этом уже позаботились. Брукер оснастил камеру остроумным часовым механизмом, который автоматически открывал и закрывал затвор.

— Мы в Штутгарте умные, да? — спросил Брукер, наклоняясь ко мне так, что я почувствовал его дыхание на своей шее. — Вы, мужчины в Англии, шныряете, как мыши, но у нас есть часовой механизм, который выполняет наши приказы!

Я повернулся, чтобы обратиться к странному, похожему на сову мужчине, его странная копна черных волос сейчас была полностью обнажена, когда он держал шляпу в руках.

— Я уверен, что штутгартцев можно поздравить с их трудолюбием, — ответил я. — Но действительно ли мы хотим, чтобы миром управлял часовой механизм?

Если отбросить в сторону иностранные инновации, то работа оказалась такой же скучной, как и ожидалось. Меня фотографировали и раньше — подобные достижения достигли даже запада страны, — но одно дело оставаться неподвижным и невыразительным на суше. На палубе, даже если она двигалась так мягко, как наша, тело сопротивлялось такой неподвижности. Нам было трудно сохранять равновесие, оставаясь неподвижными, и вскоре движение берега начало вызывать у меня сильную тошноту, вдобавок к затяжной морской болезни, которая никогда полностью меня не покидала. Топольский настоял на том, чтобы экспонировать шесть фотопластинок, чтобы усилить это испытание. Необходимость сохранять абсолютную неподвижность оказалась непосильной для Дюпена, который внезапно потерял сознание и рухнул на плечи капитана Ван Вута, подхватившего мальчика, прежде чем тот успел получить какое-либо повреждение. Ошеломленный Дюпен, спотыкаясь, добрался до ящика и сел, испытывая легкое головокружение.

— Вам следует лучше следить за собой, — сказал я ему, приподнимая его веки, в то время как он продолжал сидеть. — Вы довели себя до изнеможения, Раймон. К тому же у вас жар.

— Эта карта всегда была у меня в каюте.

— Я в этом не сомневаюсь. Как любезно объяснил капитан, я видел другую карту. Это вас удовлетворяет?

— Кажется, я почти у цели, — сказал он тихим, как у сомнамбулы, голосом.

— Почти где?

Дюпен порылся в кармане пиджака и достал влажный на вид комок мятой бумаги, синей от чернил. — Я почти на месте. Почти вижу это. — Он прижал кончики пальцев к листу бумаги, заставляя его раскрыться на одних сгибах и плотнее прилегать к другим. — Это просто сложенный лист бумаги. Я его не разрезал и ничего такого не делал.

— Вам нужно отдохнуть.

— Вы этого не видите, но это возможно. Это сфера, видите? — Он зажал бумагу между двумя концами, отчего она раздулась, как при неудачной попытке сделать бумажный фонарь. — Это сфера. Я думаю, что это всегда была сфера, а потом что-то пошло не так. Такова топология.

Я посмотрел на землю, проносящуюся мимо нас по обе стороны от «Деметры». — Топография?

— Нет. Топология. Поверхности и объемы. Преобразования. Гомотопические преобразования. Вы видите это, доктор?

— Что вижу? — мягко спросил я.

— Как это вывернуть наизнанку? Есть способ. Я почти вижу это.

Я видел, что он был глубоко встревожен, охваченный лихорадкой размышлений, возможно, столь же реальных, как и жар крови, который согревал его лоб. — Я не думаю, что вам нужно тратить на это свое время. Вы не можете вывернуть сферу наизнанку.

Он посмотрел на меня с внезапным удивлением, как будто я только что сообщил ему, что его любимого щенка застрелили. — Нет!

Топольский неторопливо подошел ко мне, держа в руке что-то блестящее. Я не успел среагировать, как он ловко сунул это под нос Дюпену. Дюпен громко чихнул и чуть не свалился на спину с ящика. Я схватил юношу за шиворот одной рукой, а другой выхватил маленький пузырек у Топольского. От ярости я чуть не раздавил его. Мне достаточно было поднести его на расстояние фута от своего носа, чтобы почувствовать его ужасную остроту, перебивающую даже масла, которыми Топольский намазывал свою бороду и волосы.

— Он мой пациент, казацкий ублюдок, — сказал я.

— И он мой сотрудник, — сказал Топольский. — Как и вы, Коуд. — Он свирепо посмотрел на меня, взял свой пузырек, затем опустил взгляд на что-то на палубе. Это была бумажная конструкция Дюпена, выпавшая у него из рук, когда он начал чихать. Какая-то особенность удара привела к тому, что бумажные петли отреагировали совершенно особым образом, заставив предмет переходить из одного влажного состояния в другое. Теперь он приобрел довольно странную форму, меньше походя на сферу или фонарь и больше напоминая нечто среднее между морским винтом (вроде того, что приводил в движение «Деметру») и изогнутым осьминогом с короткими конечностями.

Или, возможно, пауком с толстыми конечностями.

Топольский наступил ногой на предмет, превратив его в месиво из папье-маше с синими пятнами.

— Казацкий ублюдок или нет, — тихо сказал он, — но экспедиция по-прежнему принадлежит мне.

Дюпен все еще зажимал нос и чихал, из его покрасневших глаз текли слезы.

«Деметра» продолжала огибать мыс.

Шли минуты, но человеческие голоса почти не нарушали приглушенного пыхтения судового двигателя под палубой. Все взгляды были прикованы к уходящей вдаль береговой линии. Пляжа как такового не было, только серая полоса битого, испещренного льдинками камня между водой и началом склона холма. Мы ведь уже достаточно далеко обогнули мыс, чтобы что-нибудь увидеть?