Рассвет русского царства. Книга 10 (СИ) - Грехов Тимофей - Страница 5

Я поднялся на стену.

Народ внизу уже стоял. Баб было тьма, мужики хмурые, кто-то даже мальцов притащил. Я бы за такое лично крапивой выпорол, но сейчас было не до того. Глафира стояла в первом ряду, в чёрном платке, держала Иву за плечо. Я встретился с ней взглядом и отвёл глаза. Не потому, что стыдно… просто смотреть на её боль было невыносимо.

Богдан подошёл сбоку.

— Речь говорить будешь? — шёпотом спросил он.

Я покачал головой.

— Чего говорить-то? И так все всё понимают.

Богдан кивнул и сделал жест рукой, чтобы начинали.

Татар выводили попарно. Один что-то выкрикнул на своём. Второй беззвучно шевелил губами, видимо, молился. Третий, у самой лестницы, обоссался прямо в портки и тёмное пятно расплылось по штанине.

— «Воины Великого хана, мать его, — подумал я. — Хотя не приведи Бог быть на их месте».

Вешали по двое, четыре раза. Богдан сам выбивал табуретки, не доверял никому. Двоим повезло, шеи хрустнули сразу. Остальные дёргались. Один особенно долго сучил ногами.

Когда последний обмяк, толпа стояла молча. Правосудие… суровое, но справедливое по законам этого времени свершилось.

Возможно, народ думал, что я хоть что-то скажу, но вместо этого я молча развернулся и пошёл вниз. И Богдан догнал у ступеней.

— Дмитрий, что с телами делать?

Немного подумав, я ответил.

— Тем, кому вчера Григорий жилы не успел перерезать, поручи похоронить. Только дружинников побольше пошли, пока татары землю капать будут.

— Хорошо, сделаю, — сказал Богдан.

Я вернулся домой вместе с Алёной, и кроме нас там никого не было. Даже непривычно было слышать такую тишину. Мы легли на кровать и проспали примерно час, а проснувшись услышал, что народ на улице в храм собирается. Тогда я разбудил Алёну, и вскоре мы направились к храму.

Гроб стоял на лавках перед алтарём. Сверху накрыли белой тканью с красной каймой по краю, внутрь подстелили солому, поверх льняное полотно. На крышку положили еловые ветки, как и положено воину.

Сева лежал внутри как живой. Варлаам с послушниками сделали всё по чину: обмыли, расчесали, надели чистую холщовую рубаху с тканым поясом. Руки сложили на груди, в пальцы вставили восковую свечу. На лоб положили белый венчик с молитвой, как Варлаам мне раньше пояснял* (бумажная лента с молитвой «Трисвятого», возлагается на чело усопшего). Под правую руку пристроили саблю в ножнах, рядом новые лапти. Между пальцев медный нательный крест.

Похороны воина по русскому обычаю.

Синяк на виске был аккуратно затёрт и спрятан под прядь волос. Позже я узнал, что это Инна постаралась. Она поймала мой взгляд, чуть кивнула и отвернулась.

Я подошёл ближе, остановился у гроба.

— «Пятнадцать лет. Вот же ж…» — подумал я.

Ещё год назад, до войны с Новгородом, я его всерьёз не воспринимал. Мажорчик местного посола… его с дружины в пушкари перевели, потому как несерьёзно относился к ратному делу. Но после Великого Новгорода всё поменялось. Он шёл в строю как все, держал оружие, стрелял, не плакал и не просился назад.

И я перестал делать ему скидку на возраст. Нельзя же сказать парню, что воевать ты можешь, а в карауле стоять не пойдёшь, потому что мал. Он и жалование стал получать и долю с добытого в Великом Новгороде получил.

Но случилось то, чего никто не мог предсказать, и от этого было особенно обидно.

Я смотрел на Севу и думал, что жизнь несправедливо короткая штука. Особенно для тех, кто ещё толком и пожить-то не успел.

Глафира стояла в первом ряду, в чёрном платке. Григорий держал её за плечо. Время от времени она сжималась вся, будто внутри её кто-то бил, и тогда Григорий чуть сильнее прижимал ладонь. Ива стояла рядом и смотрела в одну точку, на тело брата.

Вчера ночью я видел Григория плачущим. Сегодня он не плакал… сегодня он был просто старым.

Сева не был ему родным по крови, это так. Но Григорий его воспитывал, гонял на тренировках, ругал за лень и тайком гордился. Суровый, прямой, по-своему справедливый… и любил он тоже по-своему. Я-то это на себе уже испытал. Яркий пример тому, как меня сбило с плота на Шелони, и как Григорий потом носился по берегу, искал.

Сейчас смотреть на него было тяжело, да и на Глафиру с Ивой тоже. Беда пришла в мой дом, и я не знал, как её отсюда выгнать.

— «Я ведь думал, что многое могу предусмотреть, — пронеслась у меня мысль. — Чертежи печей, порох, пушки, стрела из шеи или ногу пересобрать? Отрава? Кишки с гноем? СУКАААА!» — мне хотелось зарычать, но вряд ли в храме было такое поведение уместно. Но как же больно было смотреть на мальчишку в гробу… Не такой должна была быть у него жизнь.

Но я взял себя в руки, и одёрнул сам себя.

Потому как неправильно себя так грызть. Моей вины в этом нет. И если оглянуться, я делаю столько, сколько мало кто потянет. Взять хотя бы место, на котором я сейчас стою, оно не само ко мне пришло.

Я сейчас не про храм, а про моё положение в обществе… выходит, что каждый сам себе кузнец, как говорил один знакомый из прошлой жизни. И Сева свою судьбу выковал, как смог.

Наконец-то из боковой двери с кадилом вышел Варлаам. И голос у него был изрядно севшим… таким, в котором чувствовалось, что он разделяет нашу боль и утрату.

Послушники встали по бокам, зажгли свечи. Низкий гул псалмов поплыл под своды. Варлаам трижды обошёл гроб с кадилом, и дым тянулся к потолку.

Хоть он уже и сдал дела новому настоятелю Анатолию, но отпевать пришёл сам. Анатолия отодвинул в сторону, я это отметил и был ему благодарен.

— Благословен Бог наш… — начал Варлаам и его голос оборвался. Он посмотрел на Севу, потом отвёл глаза, и продолжил уже ровнее.

— «И ему тоже паршиво, — убедился я в своих мыслях. — Все мы тут за это время друг другу не чужими стали. С кем-то больше, с кем-то меньше, но не чужими».

Когда дошло до слова, того, что произносят перед выносом, Варлаам говорил коротко. Про то, что воин погиб с клинком в руке, до конца исполняя долг, что Господь принимает к себе своих раньше, потому что знает что-то, чего мы не знаем.

Гроб подняли шестеро. Богдан, Ратмир, Лёва и трое из пушкарей, что были с Севой под Новгородом. Я шёл рядом с Глафирой, Ивой и Григорием. Рядом со мной шла Алёна, а вслед за нами двигалась толпа.

Кладбище было за восточной стеной, на пригорке. Яму вырыли ещё по утру, сколотили крест, на котором кто-то успел вырезать:

Всеволод Григорьевич Строганов

род. 1452 ум. 1467 год.

Воин, что брал Великий Новгород.

Я посмотрел на Григория и Глафиру и, судя по всему, вопрос касательно отчества был согласован с ними. Если мне не изменяет память, отца Севы звали Никитой. И честно, не знаю правильно ли это было… По мне, так мёртвым всё равно.

Вскоре гроб опустили на верёвках, перед этим заколотив крышку, и Варлаам произнёс положенное.

— Земля еси, и в землю отыдеши, и воскреснеши.

Я взял первую горсть земли и бросил. Стукнуло по крышке… потом подошла Глафирра. Григорий её вёл под локоть, потому что она еле шла. Бросила, выдохнула так, что мне на расстоянии слышно было. Потом Григорий. Постоял, посмотрел вниз, бросил. Потом Ива, вцепившись в рукав Алёны, затем все остальные.

Засыпали дружинники. Пара минут… и уже насыпали холм и поставили крест, я подошёл к Григорию. Он стоял чуть в стороне, смотрел на свежее дерево.

— Отец, — тихо сказал я. — Прости меня за вчерашнее.

Григорий помолчал, потом ответил, не поворачиваясь.

— Сын, да прощать-то нечего. И ты по-своему прав был, а возможно и нет.

— Отец, не надо…

— Только давай сегодня не будем об этом, — перебил он. — Не могу я сегодня.

— Хорошо, — сказал я.

Мы постояли молча, обнявшись. Он Глафиру, а я Алёну и Иву.

Поминки справляли в доме Григория и Глафиры. Лавки из соседнего дома принесли, чтоб всем место нашлось. На столе стояла кутья пшеничная, с мёдом и изюмом, как положено. Хлеб, рыба, сочиво, пиво… мяса не ставили, потому как, поминальный стол — это не пир.