Восхождение Морна. Том 6 (СИ) - Орлов Сергей - Страница 9

— Либо он сам ушёл, — закончил ходок, и по тому, как он это произнёс — быстро, на одном выдохе, будто выдирая занозу, — было ясно, что он прокручивал эту фразу в голове всю дорогу от Мёртвых земель до лавки. — Четверо погибли на месте, а пятый исчез без следа — это не случайность, хозяин. Если человек хочет пропасть так, чтобы его не нашли, Мёртвые земли для этого место подходящее. Дальше граница, за ней Урал, а что там с ним стало — это уже не нашего ума дела.

Он повернулся к Наде, и голос стал тише.

— Вы уж простите, госпожа. Я как есть говорю, мне врать резону нет, да и не умею я это дело. Что видел — то докладываю, а выводы уж вам делать.

Я не обернулся, молча дал ей секунду и только потом спросил:

— Что по второму вопросу?

Ходок выдохнул — тяжело, будто скинул с плеч мешок, — и заговорил заметно свободнее, уже без той осторожности, с которой подбирал слова про Ковалёва.

— Злата и Шост. Грач сразу сказал: эти двое ушли тем же путём, через Мёртвые земли, за Урал. Хитро придумано, ничего не скажешь — ни стража, ни имперские ищейки в земли не сунутся, там для них верная смерть, а Шосту через них ходить было что вам по рынку прогуляться. Двадцать лет за Третий порог, каждый раз живой, каждую тропу знал, каждую аномалию помнил, где можно пересидеть, а где лишней минуты не стоит задерживаться. Для него это не побег через смертельную ловушку, а просто дорога домой. И про Злату никто ведь не догадывался, что она ему дочка, пока поздно не стало — все думали, наёмник при Кондрате, из тех, кто за хорошие деньги кому угодно служит, ну и ладно, мало ли таких. А оно вон как обернулось…

Злата… Я дал имени осесть и прислушался к тем ощущениям, что оно вызывает.

Ничего хорошего, надо сказать. Красивая расчётливая девушка, которая двигала людьми как фигурами на доске и искренне удивлялась, когда фигуры начинали сопротивляться. Редкого таланта, этого у неё не отобрать, только вот направлены её способности были не в ту сторону. Как боевой клинок, которым кто-то решил резать глотки вместо хлеба: то же лезвие, та же острота, просто результат немного другой.

И тем не менее, когда я услышал, что она выжила, внутри что-то отпустило. Злата была та ещё головная боль, это да, и дел натворила достаточно, чтобы заслужить хорошую трёпку. Но смерть — это другой разговор. Ведь всё, что она творила, было скорее не со зла, а от дурости в голове, которая, возможно, с годами бы выветрилась.

Ну и опять же — мир вокруг неё имел свойство гореть, и чем дальше она сейчас от Сечи, тем спокойнее спят все, кто попал в радиус её творческой энергии. Так что пусть живёт. И желательно подальше отсюда. Так будет спокойнее и мне, и всем окружающим.

— Где Грач сейчас? — спросил я.

— К Кондрату пошёл, — ответил старший, натягивая шапку. — Мы как вернулись, он сразу отправился отчитываться. Туров, говорят, собирается в отъезд, вот Грач и торопился, чтобы застать.

Туров уезжает. Я покатал эту мысль в голове, прикидывая, что за ней тянется. Три месяца его имя работало надёжнее любой крепостной стены — ни Кривой, ни его шавки, ни прочие желающие урвать кусок от моего растущего дела не лезли на рожон, потому что связываться с человеком, которому должен Кондрат Туров, себе дороже.

Все об этом знали, все с этим считались, и пока Туров был здесь, этого было достаточно. Но стоит ему уехать, и те, кто терпеливо точил зубы в тени все эти месяцы, рванут к накрытому столу, а на столе, разумеется, окажусь я, и времени на раскачку у меня не будет никакого.

Значит, с Туровым нужно увидеться сегодня, пока он ещё здесь, потому что завтра могло быть уже поздно.

Ходоки получили сколько договаривались, плюс немного сверху за то, что не поленились дойти лично и рассказали всё как есть, без прикрас. Старший принял деньги коротким кивком, молодые неловко поклонились, и все трое вышли, оставив в лавке тишину, которая давила на плечи тяжелее любого разговора.

Когда шаги на улице стихли, я нашел в себе силы повернуться и посмотреть на Надю.

Она стояла у алхимического стола, опершись на него обеими руками, и смотрела перед собой. Глаза красные, но сухие, потому что Надежда Ковалёва была из тех женщин, которые плачут потом, когда никто не видит, а при людях держатся так, что позавидует иной гвардеец. Только завязка фартука была намотана на указательный палец так туго, что кончик пальца побелел.

Говорить «всё будет хорошо» я не стал, потому что не знал, будет ли, и «он жив» тоже, потому что доказательств у меня не было никаких. Вместо этого просто подошёл, встал рядом и заговорил о фактах, которые были единственным, что я мог ей сейчас предложить и что имело для неё хоть какую-то ценность.

— Надь, они не нашли его останки. Это важно.

Она не повернулась, но пальцы на завязке фартука чуть замедлились, и я понял, что слушает.

— Надь, смотри. Если бы паучьи гончие убили его вместе с остальными, останки были бы там же, рядом, потому что тварям нет никакого смысла утаскивать одно тело и оставлять четыре. Если бы что-то покрупнее забрало его, обязательно остались бы следы — кровь, борозды, хоть что-нибудь. А там чисто, ты сама слышала.

— И что это значит? — голос ровный, контролируемый, но южный акцент проступил так явно, что «значит» превратилось в «значыть», и я знал, что это верный признак того, что внутри у неё всё трясётся, хотя снаружи она держится.

— Это значит, что мы чего-то не знаем, а это совсем не то же самое, что всё кончено.

Надя повернулась, и на лице было написано всё то, что она не говорила вслух, и читать это Даром я не стал, потому что есть вещи, которые нельзя считывать в процентах, даже если технически умеешь это делать.

— Твой сын пропал, но это ещё ничего не значит, — продолжил я. — В конце концов бывали случаи, когда ходоки выживали в Мёртвых землях месяцами, и даже годами — прятались по руинам, находили укрытия, питались чем придётся и в итоге всё равно выбирались, так что списывать его со счетов только потому, что прошло полгода, я не собираюсь. Другое дело, что соваться туда прямо сейчас, наспех, без нормальной разведки и без Марека, было бы чистой воды самоубийством.

Правда, я не стал уточнять, что те, кто выбирался, обычно делали это с такими глазами, от которых хотелось отвести взгляд, и что большинство из них потом месяцами сидели в углу и не разговаривали ни с кем, включая собственных жён и детей. Всё это было правдой, но такой, которую матери знать совершенно необязательно. Особенно когда она не помогает, а только добавляет поводов не спать по ночам, которых у Нади и без того хватало с запасом.

— Так что я разберусь с этим, Надь, — сказал я. — Только не сейчас и не наспех, а когда будут нужные люди, нормальная разведка и хоть какое-то понимание того, что там вообще произошло.

Я понимал, что мои слова прозвучали жёстко, но Надя заслуживала честности, а не красивых слов, которые рассыплются при первом столкновении с реальностью. Она это тоже понимала, потому что молчала секунду, другую, а потом медленно кивнула.

— Спасибо тебе… — тихо произнесла Надя.

Потом она выпрямилась, убрала прядь с виска, глубоко вдохнула, и на моих глазах произошло то превращение, которое я уже видел не раз и которое особенно участилось после отъезда Марека: женщина, которой больно, уходила куда-то вглубь, а наружу выходил алхимик, для которого мир состоял из формул, пропорций и сроков годности, и именно в этом мире она и пряталась, когда всё остальное становилось невыносимым.

— У меня серная основа перестаивает, — сказала она уже другим, рабочим, тоном. — Если не сниму с огня через десять минут, придётся выливать всю партию.

— Иди.

Она ушла наверх, и через минуту оттуда донёсся стук склянок и шипение, из которого я заключил, что серная основа спасена. За четыре месяца я ни разу не видел, чтобы Надя запорола зелье — бытовой хаос, забытые штаны и жабьи глаза в супе это пожалуйста, но за алхимическим столом она была безупречна, и никакие новости из Мёртвых земель этого изменить не могли.