Центровой (СИ) - Шимохин Дмитрий - Страница 34

Она покачнулась, словно от удара.

— Врача я к нему заслал, как и обещал, — продолжил я спокойным, ровным тоном. — Хирург от бога. Зашел в арестантское отделение, распорол, почистил, зашил как надо. Сказал, выкарабкается. Кризис миновал.

Пелагея издала какой-то сдавленный, хриплый писк. Ее смуглое лицо исказилось, из угольно-черных глаз брызнули слезы. Она рухнула передо мной на колени, схватила мою руку и, прежде чем я успел отдернуть, судорожно прижалась к ней губами.

— Сенька… Родненький! — запричитала она, размазывая слезы по щекам. — Век за тебя бога молить буду! Спаситель ты наш!

— Отставить истерику. — Я мягко, но настойчиво высвободил руку и заставил ее подняться. — Рано еще в церковь бежать. Врач свою работу сделал, Гришку твоего с того света вытащил. Но мы-то с тобой знаем, что дальше будет.

Пелагея шмыгнула носом, утираясь краем застиранного передника, и посмотрела на меня с тревогой.

— Как только он на ноги встанет, — жестко обрисовал я перспективу, — его переведут в общую камеру. А оттуда, может, и на каторгу. В кандалах по Владимирскому тракту. Там он и сгинет. Так что его надо вытаскивать. И как можно скорее.

Она судорожно закивала, ее глаза лихорадочно заблестели.

— Да, да! Вытаскивать! Сенька, я ж говорила… Тот чин! Склизкий такой, из канцелярских. Через него можно бумагу выправить или подмену устроить!

— Вот об этом я и пришел поговорить, — подался я вперед. — Ты к нему ходила?

— Ходила, когда его только замели, — затараторила Пелагея. — Сказал только, что дело тяжелое и без денег не выйдет. Я завтра же к нему побегу! С самого утра караулить буду! Скажу, что деньги есть!

Она метнулась к сундуку, загремела крышкой, лихорадочно роясь в тряпье. Через секунду вынырнула, сжимая в кулаке знакомый узелок.

— Вот! — Она высыпала на стол горсть серебра и несколько смятых бумажек. Рядом легли тяжелые золотые серьги с бирюзой, которые я ей подарил в прошлый раз. — Двадцать пять рублев тут! Кровные мои. И цацки твои золотые. Все забирай.

Я посмотрел на эту жалкую кучку богатства, собранную ценой бессонных ночей над чужим грязным бельем.

Взял со стола золотые серьги и вложил их обратно в мозолистую ладонь Пелагеи, сомкнув ее пальцы.

— Серьги спрячь, — твердо сказал я. — Сказано же: подарки не отдарки. Сумму соберем…

Пелагея замерла, недоверчиво глядя на меня. В ее глазах смешались надежда и благоговение.

— Сенька… Да откуда ж ты взялся на нашу голову такой?

— Из приюта, вестимо, — усмехнулся я. — А теперь слушай меня внимательно и запоминай каждое слово. Завтра идешь к этому чину. В ноги не падай, не реви. Говори по-деловому. Скажи, что за Гришку готовы внести хороший выкуп солидные люди.

— Солидные люди… — повторила она одними губами.

— Именно. Твоя задача — узнать у него точную сумму, до копейки. И главное — какие гарантии он дает. Как именно собирается вытаскивать арестанта из тюремной больницы. Мне нужно понимание. Если согласится — бей по рукам и сразу беги сюда. Поняла? А я уж загляну.

— Поняла, Сенька! Все сделаю в лучшем виде, вот те крест! — Она перекрестилась на темный угол, где должна была висеть икона.

Я удовлетворенно кивнул и поднялся. В голове параллельно зрел мой план Б с подменой трупа через доктора Зембицкого. Если канцелярская крыса заломит неподъемную цену или откажется иметь с нами дело, разыграем медицинскую карту. Рябого я вытащу в любом случае. Он нужен мне живым

— Действуй, Пелагея, — бросил я на прощание, направляясь к выходу. — И помни про наш уговор. Мне нужны все слухи про Козыря и его свору. Где пьют, с кем спят, куда хабар носят.

— Не сомневайся! — с жаром пообещала она мне вслед.

Путь от Пелагеи до нашего приюта занял с полчаса. Войдя через главный вход, я отряхнул куртку и сразу направился по коридору первого этажа. Нужно было успеть перехватить Владимира Феофилактовича, пока он не ушел домой.

В кабинете директора тускло горела керосиновая лампа с зеленым стеклянным абажуром, отбрасывая на стены длинные тени. Владимир Феофилактович выглядел изможденным. Он сидел за своим массивным столом, устало потирая переносицу, и собирал в стопку какие-то ведомости, явно готовясь отбыть на покой.

Прикрыв за собой дверь, я, не тратя времени на долгие расшаркивания, с ходу перешел к делу.

— Доброго вечера, Владимир Феофилактович. Задержитесь на минуту, — подошел я к столу. — Мне нужен вид на жительство. Отпускной билет. Хотелось бы паспорт, но я понимаю — это дело небыстрое.

Директор вздрогнул от неожиданности, выронив карандаш. Поспешно водрузил на нос пенсне и посмотрел на меня с легким недоумением, словно я попросил у него билет на Луну.

— Отпускной билет? — переспросил он, и в нем тут же проснулся бывший чиновник. Он машинально поправил манжеты. — Арсений, голубчик… Полноценных паспортов сиротам вашего возраста и сословия не выдают-с. Не положено по закону.

— А что положено? — спокойно спросил я.

Владимир Феофилактович снял пенсне и устало потер переносицу. В его глазах читалась искренняя, почти родительская тревога.

— Помилуйте, Арсений! Какой билет? Куда вы собрались? — Он всплеснул руками, и его голос дрогнул. — Вы же… вы же еще ребенок! Да, вы очень повзрослели за последние дни, вы невероятно помогаете приюту, и я безмерно благодарен. Но отпустить вас одного, с казенной бумагой, невесть куда?

Он поднялся из-за стола и нервно заходил по кабинету.

— Вы хоть понимаете, что такое большой мир? Что вы опять задумали, Арсений? Признавайтесь! Какая-то новая авантюра? Или вам надо срочно бежать? Что-то случилось?

Он остановился напротив меня и заглянул прямо в глаза. В его взгляде был только страх за оступившегося, как ему казалось, воспитанника.

— Я же за вас перед Богом в ответе. Если с вами что-то случится…

Я выдержал его взгляд. Мне даже стало немного жаль этого наивного, светлого человека, который пытался защитить матерого волка от сурового леса.

— Никаких авантюр, Владимир Феофилактович, — смягчил я тон, сделав его уважительным и серьезным. — Исключительно забота о будущем. Я еду в Москву.

— В Москву? — Он опешил, моргнув. — Но зачем? К кому?

— Для поступления в ученье к ювелирному мастеру, — выдал я.

Лицо Владимира Феофилактовича вытянулось. Тревога сменилась недоверием, а затем робкой, осторожной надеждой. Ювелирное дело! Это звучало солидно, благопристойно и идеально вписывалось в его мир.

— К ювелиру? — пробормотал он, возвращаясь к своему креслу и грузно оседая в него. — Но как же… Откуда у вас такие связи? Это ведь замкнутая гильдия, туда с улицы не берут.

— Мир не без добрых людей. Кое-кто заприметил мою хватку, замолвил словечко, — туманно, но уверенно ответил я. — Меня готовы взять подмастерьем. Испытать. Это мой шанс выбиться в люди, Владимир Феофилактович. Ремесло в руках иметь. Золотое ремесло. Вы же сами нас всегда этому учили. Неужто вы своими руками этот шанс у меня отнимете из-за пустых страхов?

Тут я ударил по его больному месту — по педагогическим идеалам. И это сработало.

— Хорошо… — Он открыл ящик стола и достал стопку плотной бумаги с гербами. — Выписывается особый билет на бланке нашего приюта. Фотографических карточек к нему не прилагается, посему придется описывать вашу наружность словесно. И к какому именно мастеру вы едете? Мне нужно вписать имя нанимателя в бланк.

— Имя скажу чуть позже. — Я спокойно обошел его очередную преграду. — На днях должны сказать и точный адресом мастерской, тогда все и впишете. Опишите пока приметы, чтобы бумага была готова.

— Да-да… — Он обмакнул перо в чернильницу. — Рост… два аршина с вершком. Волосы русые. Глаза серые… В полицию вам идти не нужно, но по приезде в Москву вы обязаны явить сей билет местному околоточному надзирателю. Иначе загребут как бродягу! Вы меня слышите, Арсений?

— Слышу. Явлю, — кивнул я.

Директор отложил перо. Он все еще выглядел разбитым и сомневающимся. Я сунул руку во внутренний карман, достав три синие пятирублевые ассигнации.