Центровой (СИ) - Шимохин Дмитрий - Страница 33

Я молчал, позволяя ему выговориться.

— Лом стоит дешево, — вкрадчиво продолжал Спирос, наклоняясь ближе. — Зато лом не кричит, караул, меня украли! Когда я понесу его сбывать. Изделие с камнями — это примета. А слиток — это просто деньги. Нет вензелей, нет узоров, нет вопросов. Так что платить я буду только за вес металла, без оглядки на красоту. Камни выковыряю, жемчуг… жемчуг вообще дело темное, царапается быстро. Даю за весь этот лом сотню.

Грек откинулся на спинку стула, продолжая гипнотизировать меня звуком своих янтарных четок. Щелк-щелк-щелк.

Он бросил пробный шар и теперь ждал, дрогну ли я перед сотней рублей наличными.

Я усмехнулся, глядя на его делано-равнодушное лицо. Сотня рублей за такой куш — это был откровенный грабеж.

— Пустить в тигель и продать как лом — много ума не надо, Спиридон. — Я придвинулся ближе, понизив голос так, чтобы слышал только он и Митрич. — Расплавить любую красоту в желтую лужу каждый дурак сможет. А ты как изделие это продай! С камнями, с работой мастера. Вот где настоящая прибыль, вот где фарт.

Щелк. Янтарные бусины в руке грека замерли. Он посмотрел на меня в упор, его лицо на секунду стало жестким, почти хищным, а затем он вдруг откинулся на спинку стула и разразился хриплым, лающим смехом.

— Ай, хитрый ты, фикс! Ох, хитрый! — Спирос уважительно погрозил мне пальцем, явно признавая во мне равного игрока, а не уличную шпану. — Умный. Мне нравится.

Он оглянулся по сторонам, словно проверяя, не греет ли кто уши, и заговорил уже совершенно другим, деловым тоном. Без театральных вздохов и заламывания рук.

— Ты правильно мыслишь, зубастый. Но город маленький. Здесь у каждой дорогой вещи есть свой хозяин, а у хозяина — друзья в сыскном. Светить такие камушки на Невском или в Гостином — это самому себе петлю на шею накинуть. Сдадут с потрохами в первый же день. Чтобы продать это как изделие, нужен другой рынок. Дальний.

— И где этот рынок? — спокойно спросил я.

— Москва. — Спирос снова начал перебирать комболои. Щелк-щелк-щелк. Успокаивающий, ровный ритм. — Или Варшава. Вильно. Рига. Там эти вензеля никто не ищет, там все свое.

Грек наклонился над столом.

— Слушай сюда, друг. Я дам тебе адреса. Серьезные люди в Москве, ювелиры, которые не задают глупых вопросов. Они дадут настоящую цену за камни и за работу. Но за то, что я даю тебе имя и леплюсь за тебя… я беру свое, десятую часть. От конечной суммы. А торговаться с ними будешь сам. Согласен?

Предложение было более чем разумным. Сбыть элитную ювелирку в столице нереально, а выходить на московских барыг вслепую — верный способ остаться и без товара, и без головы. Поездка в Москву открывала совершенно новые горизонты.

— Договорились. — Я кивнул и аккуратно свернул тряпицу с золотом, пряча ее обратно за пазуху.

Но тут Спирос вдруг прищурился, подался вперед через стол и потянул меня за рукав, заставляя снова наклониться.

— Зима близко, друг… Б-р-р. — Он поежился, словно от холода, и перешел на едва слышный шепот. — У меня есть заказ. Крупный. На меха.

Щелк… щелк… Четки в его руке отбивали медленный, тягучий такт.

— Соболь, лиса, куница… хорошая норка, — перечислял грек, и его глаза блестели жадностью. — И знаешь что? С мехами все площе, чем с золотом. Никто не спросит, откуда на дорогой подкладке… маленькая дырочка от ножа. Или почему воротник бурый. Мех можешь нести мне. Обещаю, цена будет выше, чем за золото.

Слова Спироса сработали как спусковой крючок.

Меха! Мы ведь взяли отличные шубы, когда потрошили ломбард, да и в особняке, помнится, прихватили кое-что пушистое. Но главное даже не это. Перед внутренним взором ярко нарисовалась одна из целей для рэкета. Меховой салон, ведь его можно и обнести.

Я холодно улыбнулся, глядя в желтоватое лицо скупщика.

— Будет тебе мех, Янис, — бросил я, иронично назвав его самым распространенным греческим именем. — Готовь деньги. Много.

Спирос ничуть не обиделся на Яниса. Он довольно оскалился и протянул мне свою сухую, смуглую руку, тяжелую от перстней. Я ответил крепким пожатием.

— Захочешь найти — спроси Спироса, — самодовольно произнес он напоследок. — Меня тут каждая собака знает.

Мы с Митричем поднялись и зашагали к выходу. За спиной, вплетаемый в гул портового трактира, продолжал звучать сухой, ритмичный стук янтарных четок. Щелк-щелк-щелк.

Тяжелая дубовая дверь трактира «Якорь» с глухим стуком захлопнулась за нашими спинами, отсекая гул голосов и вонь жареной рыбы.

После удушливого полуподвала петербургская улица обрушилась на нас промозглой, ледяной сыростью.

— Митрич, — задал я прямой вопрос, перекрывая шум ветра. — Давно знаешь этого Спироса? Не сдаст он нас легавым при первом же шухере? Товар-то у нас теперь пойдет горячий.

Старик глухо кашлянул в кулак, на ходу высекая искру и раскуривая свою вечную козью ножку. Огонек на секунду выхватил из темноты его изрезанное морщинами лицо.

— Не боись, Сеня, — сипло ответил он, выпуская струю едкого дыма. — Я Спиридон Георгича, почитай, двадцать лет знаю. Контрабандист чистой воды. Я для него по ночам с финских шхун тюки возил да в протоках прятал.

Митрич сплюнул в грязную лужу.

— Легавых он сам как огня боится, у него на них зуб величиной с Исаакий. Так что нас точно не сдаст — ему это поперек горла выйдет. Но вот в торге… палец ему в рот не клади. По локоть откусит.

Я понимающе кивнул. Вывод напрашивался сам собой, греку доверять можно — полицейских он ненавидит не меньше нашего. Но в финансовых делах выжмет из нас все соки, если дать слабину.

Предложение Спироса было идеальным. Чтобы получить за золото настоящие, серьезные деньги — сотни, а может, и тысячи рублей, — надо ехать в Москву. Здесь, в столице, любая дорогая вещь с вензелем или историей была билетом на каторгу. В Москве же через проверенных ювелиров грека я смогу сбыть этот хабар чисто и безопасно.

Идея была блестящей. Но в ней зияла одна огромная, непреодолимая дыра.

Мое тело.

Я опустил взгляд на свои руки, на стоптанные ботинки, хлюпающие по грязи. Мне пятнадцать, ну, может, шестнадцать уже. Что будет, если я приду на Николаевский вокзал и попрошу билет на московский поезд? Одинокий мальчишка, без родителей, с деньгами в кармане — это разговор в околотке. Без документа и тем более паспорта. Загребут за бродяжничество, обыщут, найдут золото… И все. Конец игры.

Чтобы вырваться за пределы и начать вести серьезные дела в других городах, мне позарез нужен был документ. Вид на жительство, увольнительное свидетельство или полноценный паспорт, в который будет вписано мое имя и который даст мне право свободно передвигаться по империи.

А кто может выдать такую бумагу сироте? Кто может поручиться за меня перед государством?

Ответ был только один: Владимир Феофилактович.

Расставшись с Митричем у дверей трактира, я в одиночестве зашагал вперед.

Путь мой лежал на Гончарную улицу, в знакомый полуподвал.

Спустившись по истертым каменным ступеням, я толкнул разбухшую от влаги дверь. В нос тут же ударил привычный запах кислого щелока, дешевого мыла и мокрой ткани. В комнате, как всегда, висели ряды влажных простыней, за которыми скрывался жилой угол.

Я откинул влажную ткань и шагнул в тускло освещенную каморку.

Пелагея сидела за столом, сгорбившись и подперев голову худой рукой. Перед ней чадила дешевая керосиновая лампа. В зубах девица по привычке сжимала папиросу, но даже не затягивалась — пепел длинной серой гусеницей осыпался на стол. Под черными глазами залегли глубокие тени. Она извелась вся, ожидая вестей о своем Гришке.

Услышав шаги, вскинула голову. Папироса выпала из губ, когда Пилагея увидела меня.

— Сенька… — выдохнула она, резко поднимаясь с табурета. В ее голосе звенел нескрываемый страх. Она боялась услышать самое худшее.

Я не стал тянуть резину.

— Выдыхай, Пелагея. — Я устало опустился на свободный табурет. — Живой твой Рябой. И жить будет.