Пламенев. Книга IX (СИ) - Карелин Сергей Витальевич - Страница 8

За осень я пропустил столько, что теперь приходилось нагонять урывками по ночам, когда уже ни на что другое не оставалось сил. Каждый бой на Николаевской, каждая поездка к Симонову, каждая взятая позиция стоили мне не только пота, но и вот этих часов, выкроенных из сна и практики контроля искры.

Победа всегда оплачивалась, я усвоил это давно, просто иногда счет приходил с задержкой. Сейчас он лежал передо мной в виде главы про взаимодействие родовых печатей, которую полагалось знать еще месяц назад, а я только продирался через первый раздел.Но к полуночи буквы начинали расплываться, даже несмотря на Дух Зверя.

Я тер глаза, перечитывал абзац по три раза и все равно ловил себя на том, что между строк вижу не печати, а мои недавние сражения, спарринги, тренировки…

Чего греха таить, сражения всегда привлекали меня куда больше учебы, но я понимал, что без знаний не смогу слишком многого. И если в прошлом году почти полностью махнул рукой на битвы и сосредоточился на учебе, то в этом так уже не получалось.

Голова отказывалась переключаться с боя на книгу точно так же, как тело отказывалось не помнить вчерашнюю нагрузку. Я заставлял себя возвращаться к строчке, и строчка всякий раз уплывала.

Поэтому Наташу я заметил не сразу.

Она сидела в дальнем углу, за столом у самых стеллажей, куда свет почти не доставал. Прямая спина, собранные волосы и раскрытая книга, в которую она, кажется, не смотрела. На людях она всегда держалась так, будто позирует для портрета, и здесь, в почти пустой библиотеке, держалась точно так же, кажется, просто по привычке.

На краю стола у самой ее руки лежало письмо. Уже, кажется, прочитанное, сложенное вдвое: поверх сгиба я разглядел край сорванной темно-серой печати с гербом Железных. Такие письма не пишут, чтобы спросить о здоровье.

Поняв, что мне надо отвлечься, тем более что все равно уже отвлекся на нее, я встал, чтобы походить и размяться, и, как минимум чтобы обозначить для нее свое присутствие, прошел мимо и коротко кивнул. Она кивнула в ответ и снова уставилась в свою книгу, которую не читала.

Я походил туда-сюда еще несколько раз, каждый раз при взгляде на Наташу ловя себя на мысли, что мне очень знаком этот невидящий взгляд. За окном изредка проплывал фонарь дежурного, и тень от рамы медленно ползла по столам.

Наконец я не выдержал:

— Если есть чем поделиться…

Наташа подняла на меня взгляд, снова кивнула и опустила глаза. Я больше не стал докапываться и собирался, сделав еще пару проходок, вернуться за книгу, когда она заговорила, не глядя на меня.

— У нас в роду есть правило, — голос был тихим, и я остановился, отодвинул стул и сел напротив, — железный не жалуется. Никогда и ни на что. Жалоба — это слабость, а слабых Железных не бывает. Так считается. Меня этому учили раньше, чем читать.

Обычно Наташа роняла слова коротко и веско, а сейчас они шли с заминками, будто она впервые в жизни говорила их и сама прислушивалась, как они звучат.

Отвечать я не стал.

— Знаешь, что такое быть Железной? — Она невесело, уголком рта усмехнулась. — Это не имя. Это должность, с рождения, и каждый, кто слышит фамилию, уже знает, какой ты должна быть еще до того, как ты рот раскрыла. Сильной. Безупречной. Холодной. И ты стараешься. Лет до десяти стараешься, потому что хочешь, чтобы тебя похвалили. Потом стараешься, потому что привыкла. А потом перестаешь понимать, где ты, а где должность, потому что между ними уже нет щели.

Она помолчала, провела пальцем по краю сложенного письма, не разворачивая его. Палец медленно прошел по сгибу раз, другой, третий, и по одному этому движению я понял, что письмо она знает наизусть и трогает его, как трогают зажившую, но все еще чувствительную ссадину.

— Отец пишет, что доволен. Что я укрепилась за лето, что прорыв удержала, что команду собираю правильно. — Она снова усмехнулась. — Это у него высшая похвала. Доволен. За всю жизнь я ни разу не слышала от него ничего теплее, чем доволен, и знаешь, что самое смешное? Я каждый раз жду этого слова, как собака подачки. Прорвалась на Круг, чуть не сдохла, когда мы полезли на того змея. И все равно жду, напишет он доволен или нет.

Я слушал. Сказать было нечего, да от меня и не ждали слов, я это понимал. Ей нужен был не совет. Советов ей и без меня насыпали полную жизнь, начиная с самых пеленок. Нужен был кто-то, кто просто посидит рядом, пока она едва ли не впервые вслух разбирает то, что носила в себе годами, и не вставит ни «а ты попробуй», ни «зато у тебя».

— В Рятке было проще, — сказала она тише. — Там не надо было быть Железной. Надо было считать погибших, ловить за горло мэра, спасать ребят. Дело, понятное дело. А вернулась, и опять началось: спина, лицо, фамилия. Опять должность.

— В Рятке ты впервые показалась мне живой, — сказал я вопреки недавним собственным мыслям, что этого делать не стоит. Сказал и сам удивился словам, потому что обычно держал такое при себе. — Я тогда подумал, что под всем этим железом, оказывается, кто-то есть. Раньше не был уверен.

Наташа глянула на меня быстро, искоса, будто проверяя, не насмехаюсь ли. Не насмехался. Она это увидела и отвела глаза.

— Ты, наверное, не понимаешь…

— Не понимаю, — согласился я. — У меня нет громкой фамилии. И ничего за спиной, кроме меня самого.

Я сказал это без горечи, просто как есть. И вдруг увидел, как у нее что-то дрогнуло в лице: видимо, поняла, что только что ткнула в мое больное, попытавшись отгородиться своим.

— Прости. Я не хотела.

— Да брось. — Я качнул головой. — У каждого свое. Тебя душит то, что есть, меня то, чего нет. Кому из нас тяжелее, мы все равно не сосчитаем, так что и нечего извиняться.

Она смотрела на меня еще секунду, потом чуть заметно кивнула и снова отвела взгляд. Но плечи у нее слегка опустились.

Мы говорили еще долго. Не про турнир, бои или команду — ни слова про дело.

Она рассказывала, как в детстве пряталась с книжкой на чердаке родового дома, чтобы хоть час побыть никем, и как ее находили и выводили оттуда, потому что наследнице не пристало пылиться на чердаке. Как у нее была собака, которую отдали, когда решили, что привязанность мешает дисциплине. Назвать кличку она не смогла, будто и сейчас, спустя годы, это царапало, и перешла на другое.

Говорила все так же неловко, спотыкаясь, иногда замолкая надолго, вытягивая из себя то, что годами лежало под спудом и слежалось так, что не сразу отрывалось. Я не торопил, отвечал редко и коротко. Не чтобы утешить или перебить ее. Просто чтобы она знала, что говорит не в стену, что на той стороне стола сидит живой человек, у которого тоже было детство, пусть и совсем не похожее на ее.

В какой-то миг она потянулась поправить лампу, и наши руки оказались на столе совсем рядом, в палец друг от друга. Ни она, ни я не отодвинулись сразу. Секунду я смотрел на это глупое расстояние в палец (Наташа, кажется, тоже), потом она неспешно убрала руку и продолжила говорить с того места, на котором остановилась, будто ничего и не было. Но я заметил, и она заметила, что я заметил.

Вспомнила, как однажды на родовом приеме разбила дорогую вазу, нечаянно, локтем, и как отец не сказал ни слова, только посмотрел. Этот взгляд она помнила до сих пор отчетливее, чем любую похвалу. Рассказала, что в летнем лагере Железных среди родовых инструкторов ей было легче, чем дома, потому что там от нее хотя бы хотели понятного: силы, а не правильного выражения лица за столом. Рассказала еще много о чем, на самом деле.

Я слушал и складывал ее по кусочкам. Я, разумеется, уже знал, что под непоколебимой флегматичностью скрывается вполне обычная девушка, но сейчас прямо на моих глазах она делалась кем-то совсем другим, кого, кажется, не знал никто.

Времени не считал. За окном давно стояла глухая ночь, лампы под зелеными колпаками грели уже не глаза, а душу, и где-то на краю сознания я отметил, что главу про печати сегодня так и не дочитаю, но мне до этого нет никакого дела.