Пламенев. Книга IX (СИ) - Карелин Сергей Витальевич - Страница 15

До того дня, как Катерина прорвется на Круг, моя страховка чего-то стоила. После того дня она не будет стоить ничего. Громовы похоронят его признание собственными руками, а вот его запись, где я своим голосом рассказываю, как убил троих его людей в той квартире, останется лежать у него — целая и опасная.

А прорыв Катерины был не где-то за горами. Она шла к Кругу быстро, способная, упрямая, и я сам видел, как она растет. Я своими руками толкал ее туда. Обратный отсчет уже шел.

Рассказать об этом было некому. Селезнев со своими Орлами прикрывал запросы на меня в архивах, но в свару двух родов лезть бы не стал — не его это забота. Наташе сказать я не мог: она Железная и, какие бы у нас ни были с ней отношения, против собственной крови не пойдет. А ставить вопрос ребром, я не имел права. Кате тем более говорить это было нельзя.

— Я вижу, ты понял, — сказал Георгий, резко меняя тон. Он оттолкнулся плечом от колонны, поправил манжету. — И как видишь, я играю достаточно честно, ведь мог бы не звать тебя сюда и оставить в блаженном неведении. Но после того нашего разговора я не могу не дать тебе шанса ответить. Наоборот, мне даже интересно, что ты сделаешь, чтобы спастись от обвинения в убийстве трех Железных. Ты с такой уверенностью заявлял, что вырастешь и через тридцать лет раздавишь мой род. Посмотрим, проживешь ли ты еще хотя бы один год. Ты и я, Александр. Ты и я.

Он наклонил голову, прощаясь, и ушел к гостям, через минуту уже улыбаясь кому-то и пожимая чью-то руку. Со стороны — наследник большого рода на своем празднике, и ничего больше.

Я остался у колонны. Бокал в руке давно опустел, и я держал его просто так. В зале все так же играла музыка и кружились пары. Сухой старик у камина говорил что-то старшему Громову, и оба кивали. Где-то там, в этих кивках, создавалось второе соглашение, которое затягивало петлю на моей шее.

Отыскал взглядом Катерину. Она стояла в темно-красном у стола с фруктами, со своими разными глазами, и смеялась чему-то, запрокинув голову. Легко, как смеялась теперь все чаще, с тех пор как у нее наладилось с Яковом и будущее начало казаться ей безоблачным. Живая, веселая.

И где-то впереди, уже близко, ждал тот день, когда она прорвется на Круг и тем самым продаст меня с потрохами, сама того не зная. Она поймала мой взгляд и пошла ко мне, а я едва успел вернуть на лицо спокойствие.

— Ты чего тут стоишь сычом? — Она встала рядом, отщипнула виноградину с прихваченной грозди. — Я видела, ты шептался с Георгием. И с Викой говорил. Дядя Игнат не говорит, почему ее притащили, но, очевидно, это не просто так. Что тебе сказала эта улыбчивая сволочь?

Я смотрел на нее и понимал с холодной ясностью, что, стоит мне сказать правду, всю, как есть, — про соглашение и про то, что ее собственный Круг развяжет Георгию руки в отношении меня, — и она встанет. Просто встанет, как уперлась бы в стену, и не пойдет дальше.

Замрет на пике Сердца на год, на два — сколько понадобится, лишь бы не подставить меня своим прорывом. А после окончания Академии даже может согласиться выйти за Георгия ради меня. Правда, не факт, что ему это к тому моменту будет интересно, поскольку, затягивая прорывы, Катя сама закопает свой потенциал, как будущего великого главы рода Громовых. Но тем не менее.

Я ее знал. Она бы так и сделала, не моргнув, и сочла бы это правильным. Ведь это она попросила спасти Вику, а значит, в том, что у Георгия появился такой компромат на меня, она могла бы, в каком-то смысле вполне заслуженно, обвинить себя. Этого я допустить не мог. Не для того я ей помогал.

— Ничего важного, — ответил легко. — С Викой я просто поздоровался, она же твоя сестра — неловко было пройти мимо. А зачем ее позвали, не спрашивай, не знаю. У Громовых с Железными, похоже, завелись какие-то свои дела, и нас они не касаются. Георгий вон любезничал, как радушный хозяин, яд лил, но не более того.

Катя вздохнула, повернулась к залу.

— Черт, как же я это ненавижу. — Она закинула в рот еще виноградину, прожевала. — Вика после того раза не одну ночь просыпалась от кошмаров. А теперь она стоит у Железных и улыбается, как заводная кукла. Мне это поперек горла, и тебе, вижу, тоже. Так что, если ты что-то знаешь, лучше скажи сейчас.

— Не знаю, Катя.

Она снова посмотрела на меня, потом отвела глаза, и я понял, что не поверила, но в открытую давить больше не собиралась.

— Ну да ладно, — махнула она рукой, — не хочешь, не говори. Только смотри мне, Саша, если ты во что-то влез по уши и молчишь, потому что боишься, что мы с этим не справимся вместе, я тебе этого не прощу.

— Не влез, — сказал я и сам почти поверил. — Праздник же. Грех тут во что-то влезать.

Она еще постояла, разглядывая меня, потом и правда ушла обратно к фруктам, к веселью, к своей легкой жизни. И хорошо, что ушла — держать лицо дальше было тяжело.

Вечер тянулся еще долго. Я отстоял положенное, потанцевал еще раз с одной из настойчивых барышень, чтобы не выделяться, и считал минуты до того, как уезжать станет прилично.

Под конец отыскал глазами Вику. Она все так же стояла у стены рядом с дядей, и я поймал себя на желании подойти и сказать ей, что все обойдется, что ее в это больше не втянут. Но не подошел, потому что соврал бы.

В полночь ударили часы, по залу прокатилось веселье, заиграли громче музыканты, все начали поднимать бокалы за Новый год. Но я никак не мог попасть в эту общую радость, как ни старался, и стоял с поднятым бокалом, улыбаясь одними губами.

Уезжал один, как и приехал, фактически сбежав сразу после завершения боя курантов. На улице повалил снег: мелкий и сухой, он ложился на плечи и таял не сразу. Когда я садился в экипаж, где-то далеко, за крышами, бухнул и рассыпался праздничный залп, за ним другой.

Позапрошлый год я встретил в Мильске, с надеждами на лучшее. Прошлый год прошел в компании Пудова и ребят, вышедший на почти что стабильное положительное плато.

Этот год я встречал с тревожными мыслями о турнире, о прорыве на Ядро и последствиях, к которым это приведет для моей легенды. О «Пламеневе», арене и деньгах, о Вирре, который сейчас охотился где-то там, в неизвестных лесах. И вот теперь о том, что, раз Катя была настроена прорваться до турнира, у меня оставалось всего пять месяцев свободы и мира. А ведь после того, как со мной будет покончено, следующими Георгий разберется со всеми моими близкими: Гришей с ребятами, Червиным, бандой…

Внешне могло показаться, что все в порядке. Но кажется, еще никогда за всю жизнь у меня не было столько причин для беспокойства.

Я подготовил Камни, зашторил окна в тренировочном зале, вымылся и минут двадцать просидел в медитации, избавляясь от посторонних мыслей и настраивая себя на прорыв. Тридцать вторая позиция была следующей, и тянуть с ней, потому что Георгий что-то там наговорил, значило жечь время, которого у меня и так не хватало ни на что.

Академия на каникулах частично пустела, в коридорах было пусто и гулко, и для прорыва лучше срока не придумать. Закончив с медитацией, я пошел проверить входную дверь на всякий случай. И, подойдя к ней, неожиданно услышал из коридора чужой голос, сбивший всю собранность разом.

Дух Зверя, что месяц за месяцем поднимался внутри, отдавал мне понемногу и звериное. В обычной жизни я сознательно подавлял его, чтобы не глохнуть от наплыва звуков, но медитация сбила это подавление, и сквозь дверь, пустой коридор и еще одну дверь я услышал знакомые голоса на повышенных тонах.

Первый Катин, его я узнал сразу, — звонкий и сейчас максимально злой. Второй Якова, ровный, но с той низкой ноткой, что заводится, когда он упирался и не был намерен отступать. Третий голос был чужим в этих стенах: низкий и неспешный, но я его тоже узнал. Игнат, дядя Кати и Вики, с которым мы познакомились на бале Железных.

Дело явно было семейное и не мое. Я вернулся к Камням, положил ладони на дерево стола, попробовал снова собрать в кулак растерянную концентрацию… А она не собиралась. Голос, который я теперь не мог не отслеживать, явно давил на Катю далеко не из добрых побуждений. И после того, что услышал всего несколько часов назад, я не мог это просто игнорировать.