Сияющая грань (ЛП) - Виллер Алисса - Страница 11

Но когда Пенни сворачивает на улицу Клэнси, все эти мысли исчезают. На подъездной дорожке к её дому стоит полицейская машина.

Пенни замирает на мгновение, словно заела пластинка, а затем ноги несут её вперёд. Может быть, это не на её подъездной дорожке. Это может быть на соседней, у миссис Эйкр. Но когда она подходит ближе, Пенни видит двух полицейских у своей входной двери: они стучат и звонят в дверной звонок.

Дыхание Пенни становится поверхностным. Она останавливается в конце подъездной дорожки и знает, что должна что-то сказать, но не может.

Один из них наконец замечает её.

— Пенни Эмберли?

— Да, — голос Пенни срывается.

Невысокая женщина с смуглой кожей и коротко стриженными волосами выступает вперёд.

— Я офицер Вашингтон, а это офицер Эриксон.

Всё, что может сделать Пенни, — стоять на месте. Полицейские переглядываются, и офицер Вашингтон говорит:

— Может быть, вам стоит присесть…

— Что случилось? — говорит Пенни. — С моей мамой всё в порядке?

Их молчание — достаточный ответ. Пенни пошатывается назад, и офицер Эриксон бросается вперёд, чтобы схватить её за руку, прежде чем она потеряет сознание. Пенни не даёт ему проводить её на крыльцо. Она не может сидеть. Она не может перестать двигаться.

— Где она? — спрашивает Пенни.

— Она жива, — говорит офицер Вашингтон. — Произошёл несчастный случай, и она в больнице. Мы можем подвезти вас.

Пенни качает головой. Она не может сейчас быть в полицейской машине. Её конечности движутся хаотично, руки взъерошивают волосы, ноги переступают с ноги на ногу. Она поднимает взгляд на свой дом, их дом, и всё, о чём она может думать, — это жить там одной. Без папы, без мамы. Только Пенни, одна.

Пенни срывается с места, оставляя полицейских, которые кричат ей вслед.

Она должна была остановить маму, когда та уходила из кафе. Это всё её вина.

Время проходит в размытом потоке. Пенни выбегает на улицу, и клаксон машины пронзает воздух. Она отшатывается назад, машина едва не задевает её. Когда она добирается до больницы через пять минут, она вбегает в вращающуюся дверь и подходит к стойке информации.

— Простите, — говорит она дрожащим голосом, — кажется, моя мама здесь?

— Пенни Эмберли, — говорит медсестра, и последняя надежда Пенни на то, что это была ошибка, исчезает. — Мы звонили к вам домой несколько часов. Подождите, я позову медсестру, чтобы проводить вас наверх.

Пенни не уверена, сколько времени проходит, прежде чем кто-то наконец проводит её на пятый этаж. Они выходят в коридор с грязно-белым линолеумом и синими стенами, под звук пищащих аппаратов и сообщений по интеркому. На табличках на стенах написано: ОТДЕЛЕНИЕ РЕАНИМАЦИИ И ИНТЕНСИВНОЙ ТЕРАПИИ. Вскоре они уже у другой стойки, и медсестра спрашивает номер палаты Аниты.

— Простите, вы Пенни?

Женщина в белом халате стоит в нескольких футах. На её бейдже написано: ДОКТОР АМАНДА НУССБАУМ.

Возможно, Пенни отвечает ей, возможно, нет. Всё, что она знает, — она следует за доктором Нуссбаум в палату 505. Ещё медсёстры снуют туда-сюда, и двое врачей тихо переговариваются за дверью.

— Я хочу подготовить вас к тому, что вы увидите, — говорит доктор Нуссбаум.

Пенни едва её слышит. Её ноги переносят её через порог.

Её мама лежит на больничной койке. Она подключена к дебрям проводов, трубок и пластиковых пакетов, свисающих с металлических стоек. Хуже всего — аппарат искусственной вентиляции лёгких. Он скрежещет и вздымается, механические лёгкие дышат за неё. Её кожа побледнела везде, кроме области вокруг глаз, где она впалая и тёмно-синяя, как вода по ночам.

Если бы кардиомонитор не показывал пики и впадины, Пенни была бы уверена, что она мертва.

— Она в коме, — говорит доктор Нуссбаум. — Мне очень жаль, Пенни.

Всхлипы приходят без предупреждения. Пенни не может перевести дыхание; всё, что она может, — смотреть на маму, ожидая, что та откроет глаза, заговорит. Анита никогда не бывает такой тихой. В какой-то странной, травмированной попытке ухватиться за другую возможность Пенни задаётся вопросом, а не ошибка ли это, не чужая ли это женщина. Но вот родинка под правым глазом мамы, и вот знакомые морщинки вокруг её рта. Как может человек выглядеть одновременно знакомым и чужим? Как может мама Пенни быть так близко и в то же время слишком далеко, чтобы кто-то мог до неё дотянуться?

Медсёстры выводят Пенни из палаты. Они усаживают её на стул и дают стакан воды. Пенни сидит согнувшись, опустив голову между коленей. Кто-то приносит прохладную салфетку и прикладывает к шее Пенни.

— Моя сумка, — выдавливает Пенни, и доктор Нуссбаум сразу понимает. Она находит лекарство от тревожности Пенни, и Пенни принимает одну таблетку, запивая водой и пытаясь удержать её, когда срабатывает рвотный рефлекс.

Через несколько минут седативное действие разливается по венам тёплой водой, и Пенни снова начинает нормально дышать. В груди всё ещё ощущается трещина, как будто одно неверное движение спровоцирует новый приступ паники.

— Что случилось? — ей удаётся спросить.

Доктор Нуссбаум прочищает горло.

— Ваша мама попала в аварию на озере Элки. Конец причала обломился, потому что, по-видимому, доски сгнили насквозь.

— Значит, она упала?

— И ударилась головой при падении. К счастью, с ней был друг, который позвонил в 911.

Пенни чуть не роняет стакан с водой. Друг? Должно быть, тот человек, которому Анита писала перед уходом из кафе. Тот, о ком она так уклончиво говорила.

— Кто это был? — спрашивает Пенни, стараясь не звучать слишком отчаянно.

— Полиция сказала, это была Хелен Баррион.

Имя отдаётся эхом, не имея смысла. Пенни вспоминает слова мамы сегодня утром:

Ты знаешь, как я отношусь к этим семьям. Они причиняют много боли и утаскивают за собой других.

— Простите, — говорит Пенни, — вы сказали Хелен Баррион?

— Да. Она тоже поехала с ней в карете скорой помощи, хотя ваша мать к тому моменту уже была без сознания.

Пенни смотрит на кафельный пол, потому что не уверена, какое выражение на её лице. Несколько часов назад её мама произнесла страстную речь о том, почему Пенни должна держаться подальше от Баррионов. Так почему же Анита была с тётей Кори?

И почему она не сказала Пенни?

Врач продолжает говорить, что они не уверены, что вызвало кому, что рентген не показал признаков долгосрочного повреждения лёгких, что она может очнуться в любую секунду. Но Пенни слушает вполуха. Всё, что она видит, — это Хелен Баррион, со светлыми волосами и печальными глазами.

Рядом с доктором Нуссбаум появляется медсестра.

— Доктор, нам нужно, чтобы вы подписали кое-какие документы.

— Конечно, — говорит доктор Нуссбаум. — Пенни, посиди здесь, хорошо? Я скоро вернусь.

Пенни сидит неподвижно столько, сколько может выдержать. Затем она бредёт обратно к палате 505, где одна медсестра печатает что-то в компьютере, а другая меняет пакет с жидкостью. Пенни смотрит на экран кардиомонитора, желая знать, как выглядит сильное сердцебиение. У её мамы оно кажется слабым. Медленным.

— Мы положили её украшения в эту чашку, если вы хотите забрать их домой, — говорит медсестра, указывая на небольшой пластиковый поднос на прикроватной тумбочке.

Там лежит обручальное кольцо её мамы, которое она никогда не снимает, а также любимый кожаный браслет и по крайней мере шесть тонких браслетов. И там, на дне подноса, — ожерелье. Чёрный полумесяц. Подвеска грубая, её края неровные, но руку Пенни тянет к ней, как магнитом.

В тот момент, когда Пенни касается подвески, что-то идёт не так. Ожерелье тяжелее, чем кажется, и оно настолько холодное, что волоски на руках Пенни встают дыбом. Она должна забрать его домой на хранение, но оно выскальзывает из её пальцев и с грохотом падает на столик.

— Всё в порядке, дорогая? — спрашивает одна из медсестёр.

— Мне нужна минута, — говорит Пенни, выходя из палаты так быстро, как только может, не переходя на бег. Она прислоняется к стене за дверью маминой палаты, закрывает глаза и отчаянно пытается осмыслить все эти детали.