Мятежник. Дилогия (СИ) - Борчанинов Геннадий - Страница 70

– У нас нет единого государства. У нас есть несколько тысяч вооружённых людей. Кто‑то воюет за Республику, кто‑то, – он кивнул в сторону Джеймса, – против буржуев и эксплуатации человека человеком. Кто‑то просто хочет резать сассенах. Совет эту проблему не решит. Скорее даже наоборот.

– Совет даст всем что‑то общее. Как минимум, площадку, где можно высказаться. Пусть даже слова будут разные, – сказал я.

– А потом эти слова разделят нас по разным лагерям, – фыркнул Кларк.

– Не разделят. Пока у нас всех есть общая цель. И общий враг, – возразил я.

Том Кларк загасил окурок в пепельнице, вздохнул.

– Идите к Пирсу. Скажете это всё ему. Я подойду, – сказал он.

Кабинет начальника находился не так далеко отсюда.

Патрик Пирс встретил нас, стоя у окна с исписанным листом бумаги в руках. Планкетт сидел за столом с отсутствующим видом, Макдона, завидев нас, оживился, словно только и ждал, пока сменится пластинка. Пирс торопливо положил бумагу на стол, лицом вниз. Стихи вслух читал, что ли?

– Джентльмены, – сказал он, изобразив приглашающий жест.

Мы вошли, но садиться не стали.

– Патрик, – сказал Коннолли. – Есть серьёзный разговор.

– Я весь внимание, – улыбнулся Пирс самой располагающей из своего арсенала улыбок.

– О легитимности, – сказал Коннолли.

Пирс нахмурился, прошёл к столу, сел. Сложил пальцы перед собой, демонстрируя заинтересованность, но я видел, что это только игра, и что разговор сразу же перестал быть для него приятной беседой.

– Прокламация подписана. Вы сами поставили под ней свои подписи, – жёстко произнёс Пирс. – Напомню. Там говорится, что Временное правительство, то есть, мы выступаем от имени народа всей Ирландии. И пока наши вооружённые силы, то есть, армия, не подготовит почву для создания правительства, избираемого на всеобщих выборах, мы будет управлять государством в интересах народа.

– Прокламация подписана восемью людьми. Моисей в своё время тоже спустился с горы и сказал, вот вам закон…

– Не кощунствуй, О’Хара! – взвился Планкетт.

– Народ никто не спрашивал. Что мы, что Моисей, – сказал я. – Мы все варимся в собственном информационном пузыре, общаемся с такими же революционерами, как мы. Никто не спрашивал простую кухарку, булочника, докера или адвоката, нужна ли им эта революция. И нам просто повезло, что нас пока терпят.

Пирс откинулся назад на стуле и побарабанил пальцами по столу. Я продолжил.

– Как только перед ними встанет выбор – выторговать себе прощение у Максвелла или поддержать нас, многие выберут первое. Просто потому что их вообще не спросили, – произнёс я.

– Нужно созвать совет, – сказал Коннолли. – Депутатов от каждого квартала, предприятия, батальона. Первое голосование о поддержке Временного правительства. Совет поддержит. И это укрепит вашу власть. Просто потому что народ будет знать, что за это проголосовали их выборщики.

Трое переглянулись.

– Это безумие. Мы даже не контролируем весь город, чтобы формировать городской совет Дублина. Да и вообще… – фыркнул Планкетт, потомственный дворянин.

– Не знаю, вроде бы звучит разумно, – неуверенно сказал Макдона, наблюдая за реакцией главнокомандующего, чтобы знать, куда дует ветер.

– Совет… – задумчиво потёр подбородок наш вождь.

– Он станет фундаментом, основой, – сказал я. – Ни у кого больше не возникнет вопроса, почему эти люди командуют и кто за них голосовал.

«Ты, что ли, король? А я за тебя не голосовал!». Или как там было в фильме.

– А если они не проголосуют? Что тогда? – спросил Планкетт.

Вот кого, а его в депутаты не выдвинут. Разве что по партийным спискам сумеет пролезть, но и то… Его положение обуславливалось только личной дружбой с Пирсом и Макдоной.

– Тогда придётся признать поражение, – раздался голос Тома Кларка из дверей.

Старик стоял, прислонившись к косяку, с новой папиросой в зубах. Незажжённой, к счастью. Снова вдыхать ароматы этого табака, боже упаси.

Все взгляды оказались прикованы к нему.

– Я пятнадцать лет провёл в тюрьме, джентльмены. Ради того, чтобы увидеть свободную Ирландию. Всю жизнь я положил на организацию этого восстания, – веско произнёс он. – Но я знаю одно. Нельзя повторять прошлые ошибки. Эммета, Вольфа Тона, О’Махони. Без народной поддержки восстание обречено.

– Поддержка есть, – сказал Пирс.

– Да, и сассенах нам здорово помогли своей жестокостью, – сказал старик. – Но это быстро забудется. А вот недовольство нами будет только расти, и когда оно дойдёт до предела… Лучше созвать совет, Патрик. Это позволит людям выпустить пар.

Пирс промолчал. Переложил бумажки на столе с места на место, словно тянул время.

– Эти двое… Я не со всем согласен. Но в целом они говорят правильные вещи, – сказал Кларк.

– Хорошо… – тихо сказал Пирс. – Готовьте выборы.

В типографии было жарко, как в плавильне, и шумно, как в порту. Что‑то постоянно гремело, лязгало, наборщики вкалывали как проклятые, не останавливаясь ни на минуту. Листовок требовалось много, самых простых, с минимумом информации. Что, где, когда. Подвал Либерти‑холла не пострадал, так что печатали там, и я вызвался помогать.

Я как раз подхватил кипу листовок, перевязанную грубой ниткой, чтобы отнести наверх, на раздачу, как на лестнице вдруг показалась мисс О’Ши. Мы остановились, глядя друг на друга.

– Ваша идея, не так ли? – спросила она, подобрала с пола упавшую листовку, пробежалась взглядом. – Узнаю стиль. «Голосуй или проиграешь». Хм.

– Наша с Коннолли, – сказал я. – Женщины, кстати, тоже голосуют.

– Да, тут написано, – улыбнулась она. – Это радует.

Помолчали, глядя друг другу в лицо. Я откровенно любовался ей, пусть даже на прекрасном личике всё ещё красовался пластырь, а причёска пребывала в ужасном состоянии.

– Насчёт того, что было у Сити‑холла… У замка. Я бы объяснился раньше, но как‑то всё не было времени, – сказал я.

– Вы ужасный нахал, Майкл О’Хара, – вздохнула Эбигейл.

– Я это уже от вас слышал, – усмехнулся я.

Она помолчала, потеребила листовку в руках.

– Мы будем раздавать листовки. Обходить весь город, каждый дом, – сказала она уже другим, деловым тоном. – Мадам Маркевич так сказала.

– Берегите себя, в городе сейчас бывает опасно, – сказал я.

– Совсем не так я представляла себе революцию, – тихо призналась она. – Вы тоже берегите себя, Майкл.

Она быстро взглянула по сторонам, убеждаясь, что никто из наборщиков не смотрит в нашу сторону, а потом быстро, почти мимолётно, поцеловала меня в щёку и упорхнула вверх по лестнице. Я даже не успел ничего сказать или сделать, только расплылся в глуповатой улыбке.

А затем начал подниматься вверх с толстой пачкой листовок, думая о том, что все революционеры в личной жизни обычно глубоко несчастны. Перебирал всех, кого только мог вспомнить, но так и не сумел найти ни одного борца за свободу, кто был бы счастливо женат. Все были женаты на революции, а она – баба вздорная и капризная. Ревнивая.

Проходило всё удивительно быстро, без траты времени на обсуждения и дебаты, видно, каждый понимал, что это неизбежно и хотел поскорее с этим разобраться. Это был ещё не созыв парламента, но что‑то, что в будущем может стать парламентом, и горожане, которые увидели шанс реально повлиять на происходящее, восприняли это начинание позитивно. Дублин ожил.

Все листовки, с небольшим запасом, напечатали к обеду, но даже на приём пищи прерываться никто не стал, женщины из «Союза» обходили дворы небольшими группами, мальчишки‑посыльные рассовывали листовки по почтовым ящикам и под двери запертых лавок, добровольцы на баррикадах окликали прохожих, спрашивая, знают ли они про выборы. Несколько раз я слышал, как люди объясняют друг другу, что тут написано и как будут проходить выборы. В пределах своего понимания, конечно.

Это было странно, очень странно, посреди войны и революционной разрухи, куч битого стекла и заколоченных витрин, пятен крови на мостовой, под отдалённые разрывы снарядов, люди спорили и обсуждали кандидатов. Словно для горожан зажёгся лучик надежды.