Семейные ценности (СИ) - Арская Арина - Страница 2

Никита идет мягким уверенным шагом в сторону лестницы. Я задерживаю взгляд на его коротко стриженном седом затылке. Никита чуть наклоняет голову и что-то неразборчивое говорит сыну.

Из глубины живота поднимается нечто тяжелое, холодное и липкое и сдавливает горло, но я торопливо сглатываю этот ком, провожу ладонями по бедрам, разглаживая несуществующие складки на муслиновой юбке, и возвращаю саму себя в реальность.

Сегодня такой хороший день. Мы познакомимся с родителями Саши, жениха нашей дочери Миланы.

Солнце заливает дом сквозь огромные окна, на полу играют блики, в воздухе пахнет сладкими вишнёвыми пирогами, которые я испекла утром. Идеальный летний день.

— А вот и мы, — скандирует с гордостью Никита, останавливаясь перед лестницей. — Здравствуйте всем от нас!

Я торопливо подхожу к мужу и расцветаю в радостной и дружелюбной улыбке, которая моментально застывает на моем лице маской. Мышцы лица деревенеют в жутком подобии улыбки.

Внизу… О, господи… Нет…

Я не замечаю, как мы с мужем спускаемся на первый этаж нашего летнего домика.

Не чувствую ступеней под ногами, не слышу скрипа половиц.

Только гул в ушах, нарастающий с каждым шагом. Когда я преодолеваю последнюю ступеньку, то вся замираю. Кажется, что даже сердце останавливает свой бег, потому что рядом с моей дочерью стоит тот, кто должен был остаться миражом в дождливой ночи.

Тот, кого я заставила себя забыть.

Тот, чьи губы я до сих пор помню на своих.

Тот, кто стал моей самой страшной и постыдной тайной.

— Мам, — дочка беззаботно улыбается, — па, это Глеб Аркадьевич, — кивает на моего будущего свата, — папа моего Саши… А это мама Саши Анастасия Петровна.

Глеб. Это Глеб. Глеб из той одинокой ночи, которую я заставила себя забыть. Смотрю на него и не могу даже сглотнуть.

Во рту пересохло, язык прилип к небу. На моей шее отчаянно пульсирует, предательски дрожат руки, которыми я сильнее прижимаю к себе Максима.

По левую сторону от него затихла его жена. Рыжие волосы с красивой седой прядкой у виска, тонкая прозрачная кожа и бледные аристократичные веснушки. Она держится собственнически и интимно за его руку: её пальцы переплетены с его пальцами.

Веснушка. Это его Веснушка, с которой он вместе со школы и без которой не знает, как жить.

И его Веснушка будет… свекровью для моей дочери?!

Мы породнимся с ними. Навсегда. Свадьба, внуки, семейные праздники, Новый год за одним столом…

Одеты они по-летнему свободно.

Он — в легких хлопковых штанах, белой рубашке поло, под тканья которой угадывается развитая мускулатура и мужская сила. Короткие рукава обтягивают бицепсы, и я вспоминаю, как эти руки укутывали меня пиджаком. Как эти пальцы вытирали слезы с моих щек. Как эти губы...

Она — в элегантном сарафане из льна цвета слоновой кости с скромной цветочной вышивкой по краю подола. Тонкие бретели открывают плечи, усыпанные веснушками. Она очень красивая и утонченная леди.

— Наконец-то мы лично познакомились, Риточка, — Анастасия отпускает руку мужа, берет меня за руки и заглядывает в глаза.

Ее ладони теплые, мягкие, с идеальным нюдовым маникюром. От нее пахнет травой и солнечным летом. Чистый, спокойный запах женщины, которая знает, что она красивая.

— Я так рада, — говорит она, и в ее глазах действительно светится искренность.

— И я… — выдыхаю я.

Чувствую на себе напряжённый взгляд Глеба. Он скользит по моему лицу от подбородка к глазам, задерживается на губах, и я физически ощущаю это, как прикосновение. Он тоже узнал меня и не хочет верить, что я реальная.

Кожа на скулах начинает гореть.

Глеб смотрит на Максима, потом опять на меня.

— Милый, — Анастасия оглядывается на него, — ну, не молчи… Не будь хоть сегодня таким букой. Ты мне обещал сегодня всех очаровать.

2. Год назад. Опять

Год назад

*Глеб*

Сижу на последней ступени крыльца и смотрю, как воздух прорезают капли дождя. Они вспыхивают искрами в свете фонаря и падают.

Падают и исчезают в мелкой луже у основания лестницы, разбивая её гладкую поверхность на сотни концентрических кругов.

Провожу рукой по волосам и закрываю глаза.

Я опять сорвался.

Опять, чёрт возьми.

Сглатываю и выдыхаю. Я всё ещё чувствую на языке и губах сладкий и отчаянный вкус Риты.

Одна из многих, но другая. Её слёзы, её исповедь… Это были слёзы и исповедь моей жены, если бы та узнала о том, кто я есть на самом деле.

Лжец.

Вот кто я. Лжец без совести и стыда.

Рита плакала, шёпотом кричала от боли и задыхалась. Она была квинтэссенцией женской боли, обиды и беспомощности перед мужем-лжецом, и мне вместе с ней было больно.

Я чувствовал физически, как её спазмы сжимают горло, как перехватывает дыхание, как грудь разрывается от невысказанного.

Она была в моих руках мокрая, продрогшая и была прекрасна в своей уязвимости.

Вместе с ней я хотел плакать и хотел кричать, потому что её отчаяние обожгло меня и показало, куда я веду мою жену. Веду к чёрному одиночеству под дождём и к желанию исчезнуть.

Я узрел женскую боль, ужаснулся и в желании стать частью этой боли, в стремлении немного успокоить дикие слёзы я… солгал Рите.

Будто меня тоже предали.

И я не знаю, что хуже. Солгать о том, что жена разлюбила и хочет развод, или то, что было потом?

Почему мужчины врут женщинам? Я солгал, чтобы стать частью горя и отчаяния Риты. Солгал, чтобы она позволила к себе прикоснуться. Солгал, чтобы она увидела во мне не врага, а того, кто тоже пострадал от нелюбви. Того, кто понимает её.

Я вновь нырнул в чужую женщину, но в этот раз меня пустили слишком глубоко: не только в тело, но и в душу.

Я — мерзавец и нет никакого оправдания тому, что я сегодня сотворил. Я позволил себе обратить тупую случайную интрижку в монструозное слияние моей отвратительной вопиющей лжи, физической слабости и женской обреченности в единое целое.

— Пап? — слышу за спиной хриплый сонный голос моего сына Саши. — Ты чего здесь сидишь?

— Да так, — оглядываюсь на Сашу, — медитирую.

Останавливается в дверях, щурится. На нём пижамные штаны в клетку и старая футболка, которую Настя давно просила выбросить, но он упрямо носит. Волосы спутались.

Ему уже двадцать один. Как быстро время летит. Только вот на руках его баюкал, а сегодня он уже одного роста со мной.

— Мама уже спит, — говорит он и поправляет пижамные штаны и зевает, прикрывая рот кулаком. — Как переговоры?

— Хорошо, — опять лгу я. — Вымотали чуток, а так всё прошло, как и планировал. Иди спать. Я сейчас посижу и тоже пойду.

— Точно всё хорошо?

— Точно.

Саша медлит ещё минуту. Недоверчиво щурится на меня, и я чувствую, как под этим взглядом трескается моя броня. Он никогда не был наивным ребёнком. Он всегда знал больше, чем я хотел показывать. Может быть, поэтому мы так редко говорим по душам.

Потом он разворачивается и исчезает за входной дверью. Слышу, как его шаги удаляются по коридору, как скрипит лестница.

Накрываю лицо руками.

Во мне гнилая кровь, а душа моя грязная. Я лишь играю роль идеального семьянина и хорошего мужа.

Этот дождливый вечер та самая граница, у которой я должен наконец остановиться. Должен осознать, что моя жена и сын не заслуживают моего вечного вранья.

Поднимаюсь с холодной ступени. Ноги затекли, колени ноют, и я на секунду замираю, давая телу привыкнуть к вертикальному положению. Захожу в дом. Скидываю туфли, оставляя их у порога.

В ночи поднимаюсь на второй этаж и иду к гостевой ванной комнате. Не имею никакого морального права заходит в супружескую спальню с запахом и поцелуями чужой женщины на коже.

Трачу на душ около десяти минут. Кидаю брюки, рубашку, пиджак, в который кутал Риту, в пустую корзину для белья.