Шаг в пустоту - Джоунз Роберт С. - Страница 20

— С вами все в порядке? — Джим с тревогой коснулся его руки.

— Да-да, — ответил Уильям, стараясь не поддаваться дурноте. Лицо медиума расплывалось перед его глазами, комната вращалась вокруг своей оси.

— Хорошо, тогда будьте добры, напишите имена людей, играющих наиболее важную роль в вашей жизни, — попросил Джим, протягивая ему блокнот.

Уильям разорвал страничку на несколько полос и быстро написал: «Генри», «Сьюзен». Чтобы список выглядел убедительнее, добавил имя консьержа и бывшего босса. Поколебавшись, написал «Эдмунд» и «Рейчел» — так звали его родителей. В нем нарастало волнение, словно он писал любовную записку.

Джим поводил ладонями над клочками бумаги, потом поднял руки выше, словно от бумаги шел сильный жар.

— Пусто, — пробормотал он, задержавшись над листком с именем бывшего начальника. Миновал и консьержа, покачав головой: — Коллега? — Нахмурился, когда ладонь остановилась над полосками с именами родителей. Двумя пальцами Джим приподнял бумажки, прикрыл глаза:

— Я чувствую здесь разрыв, давнее отчуждение или что-то похуже. Возможно, предательство?

Испугавшись, Уильям отшатнулся. Если он способен так далеко заглянуть в прошлое, настоящее и подавно — как на ладони, — подумал он, страшась новых откровений. Гораздо яснее, чем когда-либо прежде, Уильям представил белый каменный дом и ферму, а затем и родителей — поседевших, морщинистых. Обоим уже за семьдесят. Даже в моменты глубочайшего отчаяния Уильям не помышлял вернуться к ним, но с языка невольно сорвался вопрос:

— Они умерли?

— Нет, — ответил Джим. — Живы-здоровы. — Он резко вздрогнул, и бумажные обрывки полетели на пол. — Мне очень жаль. Все могло обернуться иначе.

— Уже поздно, — пожал плечами Уильям, но медиум смотрел сквозь него, в другое место или в другой момент времени.

— Вижу Брендана, — заявил он вдруг. — Кто это?

Уильям тщетно напрягал память и с облегчением пришел к выводу, что у него нет знакомых с таким именем. Даже одноклассника не было. Он просиял: если медиум полностью ошибся в одном случае, то все дурные вести тоже можно сбросить со счетов.

— Не знаю никакого Брендана, — отрезал он. — Никогда не знал.

— Блондин. Примерно вашего возраста, — настаивал Джим. С такой интонацией психотерапевт выспрашивала информацию, которую Уильям, по ее мнению, «подавлял».

— Нет, вы ошибаетесь.

— Странно, что я так сильно ощущаю это имя, оно ведь не слишком обычное, — сказал Джим. — Что ж, может, потом вспомните. — Взяв очередной клочок, он прочел вслух: «Генри». Чересчур напрягается, но это настоящий друг. Будьте к нему добрее. Он любит вас. — Уильям не успел ничего сказать, а Джим взял бумажку с именем Сьюзен, помял ее в кулаке и заговорил отрывисто: — Она вам как сестра. Вы были прежде более близки, но разошлись. Она хочет поговорить с вами, но боится. Помогите ей открыться.

Уильям с удивлением понял, что губы его затряслись. Он боялся расплакаться и признаться, что привело его сюда. Собравшись с духом, он напомнил медиуму:

— Вы встречались со Сьюзен две недели назад.

— Да?

— Вы не забыли?

— Нет.

— Она передала мне кое-что из вашего с ней разговора, я начал беспокоиться, ну и… отчасти поэтому я пришел к вам.

— Это она зря, — сказал Джим. — Невозможно воспроизвести сеанс для того, кто на нем не присутствовал. Акценты смещаются. — Он захрустел суставами пальцев — так громко, словно сучья ломал.

Уильям вернулся к гороскопу, наклонился и потрогал страницу, будто нащупывая шрифт Брайля.

— Вы всегда говорите откровенно о том, что видите?

— В смысле, сообщаю плохие вести? Разумеется. Если я вижу впереди опасность, я предостерегаю клиента, как предостерег вас. Но учтите: если мы верим в существование другого, скрытого уровня бытия, — а я в него верю, — вправе ли мы утверждать, что все духи добры? Они — как люди, среди них есть лжецы, негодяи, кто угодно. Вот почему не стоит считать пророчество чем-то окончательным. Тогда не останется места для случая, а тем более — для чуда.

— Я не верю в чудеса, — возразил Уильям. — И в случайности тоже не слишком верю.

— Чудо — часть жизни, — сказал Джим со столь искренней верой, что губы Уильяма, дрогнув, так и не сложились в усмешку. В эту секунду он и сам был бы рад обрести веру. — Так или иначе, — продолжал Джим, — моя работа сводится к истолкованию чего-то невнятного, едва ощутимого. Можете назвать это развитым инстинктом или даром. Читать заранее написанный сценарий — совсем другое.

— Но если бы вас ожидало вскоре нечто ужасное или даже смерть — неужели вы бы не разглядели этого в своем гороскопе?

Медиум, поколебавшись, отвечал все с той же дружеской откровенностью:

— Не знаю, я не составляю свой гороскоп — это все равно, что самому себе делать стрижку. Я могу разглядеть общую схему ближайших месяцев, максимум года, без подробностей. Но ведь может случиться и так, что вас застрелят на улице, как только вы покинете мой кабинет. Или придете домой и выброситесь из окна. Почем знать? Даже если вы погибнете, едва выйдя отсюда, ваш гороскоп необязательно оборвется. Я вижу движение огня в темноте, и это — движение вашей души. Гороскоп не прослеживает движение тела. Тело — это предмет, мясо.

Уильяму представилось, как душа его метеором пронзает галактику, в то время как безжизненное тело лежит на кровати. Стоит ли продолжать допрос? Джим — человек деликатный, о чем бы Уильям ни спросил, медиум никому не расскажет. Но если признаться, что привело его сюда, Джим снова займется гороскопом и скажет, что в некий конкретный момент — через считаные месяцы — его жизнь оборвется. Уильям не был готов услышать это. Быть может, он никогда не будет готов.

Уходи скорее, — шептал ему внутренний голос. Уильям извлек из кармана пачку купюр, отсчитал пять двадцаток и засунул их под гороскоп.

— Спасибо за помощь, — пробормотал он, вставая.

Джим подмигнул и пожал Уильяму руку.

— Всегда рад. Заходите.

Ладонь Уильяма ненадолго задержалась в руке медиума.

— Когда имеет смысл прийти снова? — спросил он смущенно. Вопреки всем сомнениям, с Джимом он чувствовал себя так хорошо, что ему хотелось вернуться и завтра, и послезавтра. Он мог бы «наблюдаться» у Джима, как у врача. В былые дни он бы попытался его соблазнить.

— В любой момент, но лучше месяцев через девять, через год. Не хотелось бы, чтобы кто-то из моих клиентов вообразил, будто дня не может прожить, не сверяясь с гороскопом.

— Через год? — Про себя Уильям посмеивался. К тому времени его наверняка и на свете не будет. Впрочем, медиум не стал бы откладывать встречу надолго, если бы предвидел его скорую кончину.

— В хрустальные шары я не верю, — солгал он.

— Вот и хорошо. От них никакого проку.

— Если бы я думал, что можно разглядеть каждый предстоящий момент моей жизни, я бы не на шутку испугался, — продолжал Уильям, — но в глубине души мне хотелось бы этого. Хотелось бы знать.

— Вы и так знаете, — ответил Джим. — Поверьте мне. В глубине души вы все знаете.

В холле Уильям споткнулся, зацепился ногой за небольшой коврик у порога. Взмахнул рукой, пытаясь удержаться на ногах, задел квадратное зеркало в раме. Осторожно поправляя зеркало, Уильям заглянул в него и испугался: как он бледен, даже сейчас, когда к щекам от возбуждения приливает кровь. Совсем старик.

Джим проводил его до лестничной площадки. Уильям с тревогой поглядел вниз — выдержат ли усталые ноги три лестничных пролета? Он почти час просидел неподвижно, стопы онемели, словно умерли. Уже не из скрытности, а из гордыни он поспешил попрощаться, чтобы медиум не видел, как он еле-еле бредет вниз.

— Всего доброго, — сказал он. — Встретимся через год. Наверное.

— Буду ждать, — откликнулся Джим. — Берегите себя.

Как только медиум повернулся к нему спиной, Уильям сделал первый шаг по ступенькам, затем второй, всем телом обвисая на перилах. Чей-то взгляд — сзади, сверху — сверлил ему затылок. Уильям остановился, поднял глаза и встретился взглядом с Джимом.