Шаг в пустоту - Джоунз Роберт С. - Страница 2

Летом колодец пересыхал, воду возили из города в пластиковых канистрах. Каждый член семьи мог раз в неделю помыться дождевой водой, которая стекала с крыши в ведра, подвешенные на карнизе. Вода в старых бочках покрывалась ржавчиной, на теле от нее оставалась шершавая, цвета крови, пленка. Электричество давал старый генератор, лампочки в доме горели так же тускло, как фонари «молния», с которыми дети отправлялись по вечерам укладываться спать. Страх перед пожаром был у мальчика в крови, а потому он быстро научился пробираться в комнату наверх, не зажигая свечу. В раннем детстве Уильям спал беспокойно и боялся проснуться посреди ночи: он и во сне помнил, что в комнате будет совсем темно.

Его семья и еще пять таких же семейств на обоих склонах горы сообща пользовались одной телефонной линией. За письмами отец ездил двадцать две мили до ближайшего почтового отделения — расстояние измерялось только по шоссе, сначала надо было одолеть двухмильную дорожку и миновать по пути трое ворот, надежно запиравшихся от чужих. В сезон дождей грязь на подъездной дороге разбухала, словно тесто, даже на джипе не проехать. Тогда Уильям с отцом таскали продукты на спине, по щиколотку в скользкой, как лед, грязи. Ухватиться было не за что, они то и дело оступались и падали, а порой сдавались и ползли в гору на четвереньках, волоча покупки за собой. С ноября по февраль мать и младшие сестры выбирались им навстречу лишь до вершины холма, где почва оставалась надежной и твердой, приносили горячий кофе, посыпанный шоколадом, а в доме вкусно пахло жареным.

Ночью — тишина; только вздохи и храп животных, комариное пение, обрывки музыки и щелчки в мамином радиоприемнике. Днем, играя в холмах за домом, в лабиринте каменистых тропинок, мальчик порой ознобно замирал: где-то рядом слышался треск гремучей змеи, спешившей укрыться в тенечке от жары.

Не было на свете звука страшнее этого змеиного предупреждения — и не гремучки вовсе, а электрический шорох, от которого даже растения замирали, стихал ветер, комары застывали в воздухе. Но как бы близко ни была угроза, Уильям так и не успевал разглядеть бледно-коричневую кожу и черную татуировку ромбами, пока змея скользила мимо по грязной, усыпанной листьями дорожке. Шипение доносилось отовсюду, снизу, сверху, из-за спины. Отец — тот сразу замечал змею, словно она ярко светилась на фоне почвы. Он хватал толстый сук — вдоль дорожки лежали мертвые, поваленные ветром деревья — и, ловко повернув запястье, одним ударом обезглавливал пресмыкающееся.

Мать Уильяма хранила гремучки в банках на полке у кухонного окна, от солнечного света они становились бледнее и тверже. Потом она приклеивала их к серебряным овалам и делала серьги, или накладывала, чередуя с бирюзой, на пряжки для поясов — их брала на продажу местная сувенирная лавка. Тела гадин отец подвешивал на верхние балки амбара, там они высыхали и осыпались наземь, словно кардинальские шляпы из-под острой крыши собора.

Они разводили кур-несушек и свиней, в хлевах позади амбара одно поколение животных сменялось другим. Каждое воскресенье перед рассветом отец стаскивал Уильяма с постели — помогать с забоем.

В четыре часа утра было зябко даже летом, предрассветная дымка отливала голубым и лиловым, точно огромный синяк. Прежде чем потревожить свиней, отец и сын разводили огонь под ванной с дождевой водой — ванна стояла перед свинарником. И двадцать лет спустя Уильям столь же отчетливо, как если бы это было вчера, помнил вонь свинарника и пар, поднимавшийся от воды. Тихо, так тихо, что когда помешиваешь угли, огонь вспыхивает с треском, похожим на выстрел, искры взлетают и пляшут перед глазами, яркие, как фейерверк. Чтобы уберечь мальчика от ожога, отец предупредил: каждая искорка несет чью-то душу на небеса, схватишь ее — помешаешь душе попасть в рай.

Вода в ванне начинала кипеть, и тогда отец поднимался на ноги, шептал: «Пора!» — и, нащупывая в кармане пальто нож, открывал калитку загона. Едва заслышав скрип петель, свиньи пугались — они знали… Стучали копытца: свиньи, пыхтя и хрюкая, дружно бросались к противоположной стене. Даже в темноте они отводили взгляд — словно, пряча от людей глаза, оставались невидимыми, невредимыми. Свиньи не знали, что накануне отец Уильяма пометил обреченное животное. Его пятачок уже намазан зеленой блестящей краской, ни вода, не грязь не размоют светящийся треугольник. Укрываясь в темноте, отец водил фонариком из стороны в сторону, пока луч не находил животное, у которого пятачок светился ярче, чем глаза собратьев.

Уильяма тревожила мысль: если бы животные объединились, они бы с легкостью одолели людей. Свиное стадо в совокупности весило многие тысячи фунтов. Но свиньи, ослепленные светом фонаря и собственным страхом, не ведали о своей силе. Они в ужасе жались друг к другу, напирали на внешнюю ограду, так что прогибались перила. Отец и Уильям набрасывались на клейменого кабанчика, остальные с визгом разбегались, зарываясь рылами в землю. В сезон дождей поросята порой тонули в лужах возле кормушки. В луче фонаря серые брюшки светились в грязи маленькими лунами.

Когда отец и сын хватали облюбованного кабанчика, остальные убегали в глубь загона. Животные не отводили глаз от страшного зрелища, но больше не двигались с места. Меченый тащился к воротам с пронзительным, невыносимо протяжным визгом на одной ноте. Обнимая свинью за шею, Уильям чувствовал, как глубоко внутри вибрируют связки, аж кожа ходит ходуном.

Мальчик отворачивался, отец вскрывал жилу на шее — так легко, словно обрезал хвостик у морковки. Все мускулы резко дергались под рукой Уильяма. В кромешной тьме он видел только флюоресцирующую метку, попадавшую порой в полукруг света. Визг животного переходил в кашель, мутная пленка опускалась на глаза. Свинья обмякала, и тут же — Уильям это слышал — успокаивались оставшиеся в живых. Они разбредались в поисках пищи или заигрывали друг с другом, тыкались пятачками, будто ничего не случилось. Потом отец гасил свет, и зеленый треугольник сливался с жесткой щетиной на рыле мертвой свиньи, становился невидимым.

Как только животное испускало дух, они вдвоем тащили тушу в ванну замачивать. Обязанность Уильяма — натянув до локтей резиновые перчатки, стаскивать кожу, которая слезала в кипятке. Самое главное — дождаться, когда кожа начнет отставать от мяса, но не пропустить момент, чтобы свинина не подварилась. Уильям не уставал изумляться тому, с какой легкостью, почти без рывков, ложилась ему в руки кожа с жесткой щетиной, целенькая, словно одежка. Вместе с отцом они вешали раздетую свинью на крюк, закрепленный в балке над воротами загона. Уильям держал фонарь, отец разрезал тушу от глотки до низа живота. Органы выползали наружу, шлепались наземь, будто резиновые, никак не связанные друг с другом предметы, а внутри на розовой плоти оставались лишь следы засохшей крови, как от ударов бича. Закончив эту работу, Уильям с отцом относили тушу в огромный сарай-холодильник и клали поверх груды замороженных туш, громоздившихся у стены, как поленница. У двери Уильям оглядывался, прежде чем выключить свет, и из клубящегося холода на него рядами таращились зеленые светящиеся треугольники.

При сноровке и умении вся работа, от того момента, когда они разводили костер, до той минуты, когда запирали дверь холодильника, занимала всего два часа. Сделав дело, отец и сын присаживались на землю у стены загона, где уцелевшие свиньи давно уже мирно и удовлетворенно похрюкивали. В ожидании рассвета мальчик в очередной раз слушал отцовские рассказы про детство на ранчо. Отец почти не упоминал о людях, с которыми вырос, — ни о своем отце, ни о братьях, ни о тетках, живших по соседству. Стихийные бедствия — вот основной сюжет его историй. Он повествовал не об инфарктах, а о катастрофических последствиях заморозков, не о жизни детей, а о преждевременном опоросе и гибели молодняка, о мертворожденных жеребятах, о цыплятах-альбиносах с розовыми глазами, о скорпионе, притаившемся в ботинке, о тарантулах, допрыгивающих ребенку до колена, о крысах, которые скачут еще выше, когда прицелишься в них из ружья; он повествовал о месяцах без воды, о годах без электричества, о неурожае, о засухе, о редком благодатном дожде, идеальном лете; о буранах, — они случались так редко, что запоминались почти как рождение детей.