Шаг в пустоту - Джоунз Роберт С. - Страница 1

Р.С.Джоунз

Шаг в пустоту

Роман

Предисловие

Дивный заголовок этого дивного романа позаимствован из «Скорби превыше сил» — мемуаров Петера Хандке о трудной жизни и мучительной смерти матери. Как и маленький шедевр скорби и памяти, написанный Хандке, «Шаг в пустоту» — некролог, подведение итогов. Это рассказ выжившего о том, кто не выжил, и предостережение всем нам: даже если на этот раз мы выкарабкались, живым отсюда не выберется никто. И это рассказ о тяжком бремени, которое умирающий возлагает на тех, кто его любит.

Здесь роман Джоунза расходится с воспоминаниями Хандке и превращается в нечто большее, ибо хотя в непростом характере главного героя, Уильяма Аддамса, есть чудовищные изъяны (особенно это проявляется в том, как он терзает своим затянувшимся мучительным умиранием Генри и Сьюзен, двух наиболее близких ему людей), в повести этой нет жалоб и осуждения. Своей книгой автор задает столь высокий уровень требований, что и персонажи, Генри и Сьюзен, и читатели, то есть мы с вами, лишь с большим трудом могут его достичь. Медленно умирая, Уильям подвергает проверке своих друзей и возлюбленных, а также наши моральные понятия. Этот харизматический, притягивающий к себе, но в то же время расчетливый и склонный к хитроумным манипуляциям человек вынуждает всех, кому он небезразличен, пройти через унижения, бесконечные разочарования и жестокую боль, так что они почти готовы желать его смерти. Не почти. Генри хочет, чтобы Уильям умер поскорее, и о том же мечтает Сьюзен, да и мы с вами. Очнувшись с ужасом от этих тайных желаний, мы обнаруживаем, что сами сделали шаг в пустоту. И едва осознав, где мы очутились, падаем, словно персонажи комикса, на землю, где все становится реальным и окончательным.

Это история опекуна и опекаемого, семейный роман, ибо каждый из нас в какой-то момент оказывается либо в положении Генри, либо в положении Уильяма, а то и в обоих. И не так важно, что причина смерти — СПИД. Книга не об этом, как не о чуме — «Чума» Камю. Кажется, само слово СПИД ни разу не прозвучало в романе. Это скорее притча, универсальный сюжет, реалистичный и постмодернистский лишь постольку, поскольку помещен локально в пространстве и во времени — конец восьмидесятых, Нью-Йорк. Люди здесь пытаются не замечать окружающие их со всех сторон болезнь и смерть, а потому не могут по-настоящему помочь друг другу. В этом смысле роман становится мощным, метафизическим призывом очнуться. Хотя к жизни Роберт Джоунз относился с глубокой иронией, в его книге это не ощущается. Она проникнута глубоким сочувствием ко всем персонажам. Роберт Джоунз не судит их — не судит и нас.

Биографическая заметка на обороте издания 1995 года скупо сообщает: «Р. С. Джоунз — автор „Силы притяжения“, лауреат Уайтинговской премии, живет в Нью-Йорке». На самом деле Джоунз значил гораздо больше не только для нас, близко знавших его и любивших. Каждому, кто возьмет в руки «Шаг в пустоту» или первый, столь же прекрасный роман «Сила притяжения» (эти названия перекликаются друг с другом, как и сами романы), сразу же становится ясно, что Роберт мог сделаться, как мы любим выражаться, «влиятельным» писателем. Вместо этого в середине 1990-х годов он стал влиятельным редактором — как для меня, так и для всех остальных авторов, с кем он сотрудничал в «ХарперКоллинз». Мы чувствовали себя членами одной семьи, которую возглавлял Роберт. Для большинства из нас — Дениса Джонсона, Оскара Ихуэлоса, Ричарда Бауша, Франсин Проуз, Марка Доти и полудюжины других, для всей этой высокопрофессиональной и очень непростой семейки он был старшим, более умным, дисциплинированным и духовно зрелым братом.

В эту пору он почти перестал писать и хотя чаще всего Джоунз уклонялся от разговора о своей прозе, предпочитая обсуждать свежие рукописи любимых авторов, я припоминаю пару случаев, когда, завершив нелегкий труд редактирования чужой книги, он вдруг между прочим упоминал о том, как, уединившись на выходные в доме на Лонг-Айленде, пытается продолжить работу над собственной прозой. Поэтому я не думаю, чтобы Джоунз вовсе отказался от творчества, но он ясно сознавал, что до тех пор, пока он работает редактором (на полную ставку и более того), у него не будет возможности написать еще один роман. Ему хватило бы и вдохновения, и желания, и энергии, но Роберт совершенно сознательно принес такую жертву, словно надеясь, что когда-то потом у него будет достаточно времени и он еще напишет свои книги.

Часть первая

Тело внушает ему страх.

Их двое: разум, который он научился контролировать, и еще — тело. Разум, ночной собеседник, всегда рядом в часы бессонницы; переводчик, толкующий все, что доступно глазам во внешнем мире. Тело лежит в кровати, неподвижное, беспомощное; разум парит над ним, скользит из угла в угол комнаты, и дальше, в другие комнаты, другие дома, по странам памяти, а то и на другие планеты, к иным звездам. Само по себе тело — ничто. Придаток, протез мозга.

Разум обучил тело исполнять команды, точно комнатную собачонку: сидеть, стоять, лежать. Мускулы растягиваются, руки машут, ноги подпрыгивают, тело сгибается так и эдак. Иногда он испытывал возможности тела: скреб его, царапал, заламывал пальцы до хруста, до боли. Но и тогда не удавалось проникнуть глубже. Ничего ему не известно о собственном теле, можно лишь кожу рассматривать, волоски, шрамы, синеву вен. Там, внутри — лабиринт сосудов, мускулов и костей, целая галактика органов, столь же таинственных, как дальние звезды и туманности, скопления смертоносного газа. Ему показывают рентгеновские снимки, но на них лишь тень тела, лишь слабый намек на скрытую в нем угрозу.

Тело и разум — сиамские близнецы. У тела свой умысел: отделиться, зажить самостоятельной жизнью. Он болен, в теле поселился «чужой», словно из бесчисленных фильмов. Теперь их трое: разум, тело, болезнь. Болезнь растет, растет, она и тело — союзники. Вместе они больше, сильнее, чем разум. Он не может дать им отпор. Врачи подбирают лекарства, но этот резервный батальон обречен на поражение. Стреляют в темноте.

Тело превратилось в бомбу.

Тело пугает его.

Разум ему знаком.

Дом из шершавого белого камня, где вырос Уильям, окружали 1400 акров потрескавшейся земли и засохшей травы; от пустоши ферму отделяла бревенчатая ограда и каменные стены, уходившие во все стороны за линию горизонта. Одна ферма так далеко отстояла от другой, что в ночи единственным источником света оставались Луна и звезды, и лишь изредка — фары грузовика, вспыхивавшие в 570 акрах от дома. Даже после того как засуха истощила почву и отец был вынужден искать работу в соседнем городке, о продаже родового гнезда и речи не заходило. Родители выросли в этой вере — владеть таким количеством земли, что хватило бы на целый округ, собственный штат внутри штата, где якобы обеспечена полная независимость.