Шаг в пустоту - Джоунз Роберт С. - Страница 12

За окном мужчины — поодиночке и парами — шли в сторону его любимого бара. В приглушенном вечернем свете их тела лучились жизнью, казалось, даже их тени весело и упруго скачут впереди. За последние десять лет он тысячу раз прошел этой дорогой, каждый дюйм асфальта ему здесь памятен, каждый дом и дверная рама, каждое искривленное дерево, размашистые граффити, сломанные телефонные будки, где гнездились крысы, брошенные автомобили; он знал в лицо всех наркодилеров в районе — от дома и до самой реки. Ради близости к бару Уильям и поселился здесь, хотя никогда бы не признался в этом. И вместе с тем ему нравилось, что по пути в бар приходится пересекать довольно подозрительный квартал, совсем непохожий на улицу, где он жил. Словно каждый раз повторялось его юношеское бегство, и за спиной оставалась другая жизнь.

Год за годом по пятницам и субботам, проведя вечер с друзьями, Уильям переодевался и отправлялся в бар. Он тщательно обдумывал свой наряд, не меньше часа уходило на то, чтобы выбрать футболку и джинсы. Но едва часы начинали бить двенадцать, он покидал квартиру и нетерпеливо устремлялся навстречу любви или надежде на любовь. Вместе с давним другом Аланом занимал столик у бокового входа. Попивали пиво, обменивались сплетнями, присматриваясь к посетителям. Высокий, седеющий Алан любил кожу. Он жил в городе давно и успел изучить сексуальные склонности всех завсегдатаев.

Имен этих посетителей Уильям не знал, зато от Алана ему были известны их секреты. Даже на улице Алан порой шептал ему, исподтишка указывая на прохожего: «Он занимается сексом только с теми, кто носит кеды», или «Он балуется ножиком», или «Связывать любит», или «Он выиграл в лотерею», или «Он повесил у себя над кроватью портрет матери и приспособил зеркало под таким углом, что как ни ляжешь, все равно ее видно».

Кроме рассказов Алана, Уильям ничего не знал об этих людях, но, годами наблюдая за ними, привык к ним, словно к своим. Теперь он занимал в баре место у задней стены — ему нравилось, как освещает его лицо приглушенный синий свет. Тянется ночь. Уильям оглядывает прокуренное помещение, высматривая знакомые лица. Кеды, ножи, мамочка, лотерея, — ведет он про себя учет.

Из-за окна доносились раскаты смеха. Этот беззаботный звук невыносимой тоской пронзал сердце. Заглянуть бы в бар хоть на часок, убедиться, сможет ли он снова стать тем, кем был. Как зябко ему было в последний раз, как он дрожал, кутаясь в пальто, и не знал, погода ли донимает его или озноб.

Едва войдя в бар, Уильям вынужден был прислониться к стене. Ноги подгибались. И все-таки он не сдавался, продержался до четырех утра, пока не начали гасить свет, и лишь тогда ушел с последними упившимися посетителями. На обратном пути он хватался за фонари, чтобы не упасть, и старался не думать о том, как в баре вокруг него образовалось пустое пространство — все соблюдали дистанцию, словно почуяли болезнь. В постели, зарывшись под одеяло, он плакал от ужаса и одиночества. Но даже тогда он не верил, что этот поход в бар окажется последним.

Отойдя от окна, Уильям достал из шкафа чистые джинсы. Снял рубашку и пошел в ванную осмотреть себя при электрическом освещении. К новому телу он еще не привык, перемены были ужасны.

Еще в те годы, когда Уильям делал гимнастику ежедневно, его пугало, что даже после недельного перерыва мускулы съеживаются, теряют форму. Но теперь грудь ввалилась — такого никогда не было, — живот слегка выпятился вперед. Он провел пальцем по маленькому красному фурункулу на груди — точь-в-точь третий сосок. Повернуться боком к зеркалу, чтобы изучить болячки, усеявшие спину, духу не хватило. Он торопливо натянул футболку и заметил, что рукава уже не растягиваются на бицепсах, как прежде, послушно облегая широкие плечи, а свободно свисают почти до локтя. Чтобы вернуть румянец, Уильям провел по щекам кубиком льда и пошлепал себя по лицу.

В сумрачной спальне он остановился перед большим зеркалом, еще раз всмотрелся в свое отражение. В приглушенном свете не столь заметно, как он исхудал, острые контуры лица смягчились. В баре тоже темно, там он еще вполне сойдет за здорового.

Прежние силы вернулись на время, когда Уильям накинул кожаную куртку и выбежал из дома, пристроился позади двух мужчин. Словно шпион в стане врага, словно самозванец, он следовал за ними, радуясь знакомым приметам на пути от дома до реки. Ночной воздух был не по сезону прохладным и благоуханным. Прежде в такие ночи Уильям говорил, что города коснулось дуновение райского ветра.

По привычке он помедлил у входа в бар, провел рукой по волосам, расправил рубашку. Внутри его оглушила громкая музыка, неистовый ритм. Люди толпились вокруг. Море незнакомцев. Алан умер прошлой осенью, и на миг Уильяму подумалось, что умерли все, кого он знал. Наконец он заметил возле сигаретного автомата «человека, выигравшего в лотерею», а «любитель кед» общался с вышибалой. Уильям вздохнул с облегчением — будто родственников встретил.

Он не знал, как себя вести. В прежние времена он мог простоять до утра, подпирая стену и оставляя свой пост лишь затем, чтобы взять еще пива. Теперь он переходил с места на место, отыскивая уголок потемнее. Мужчины смотрели сквозь него с тем отсутствующим выражением, какое он и сам мастерски умел изобразить на лице при виде кого-то непривлекательного. Уильям огляделся по сторонам — не найдется ли здесь бедолаги вроде него, человека, в глазах которого застыла смерть, — но, похоже, ни у кого не было тяжких забот. Слева от Уильяма слились в объятиях двое мужчин, одетых только в кроссовки и джинсы, обнаженные торсы сияли здоровьем. Справа двое других подались друг к другу, поцеловались и, пританцовывая, покинули заведение.

Из репродуктора текла мелодия полузабытой, некогда любимой песни. Тело по привычке начало раскачиваться в такт музыке. Толпа становилась все гуще, взметались приветственно руки, сверкали горлышки пивных бутылок, бармен подбросил в воздух полотенце и ловко поймал его за спиной. Музыка заглушалась смехом. Нестройная гармония веселья. В прокуренном воздухе каждый выглядел загадочнее, притягательнее, словно на размытой фотографии.

Уильям отступил еще глубже в тень, только кончик сигареты да носки ботинок оставались на свету. Влажные волосы прилипли к голове. Рубашка пропиталась по́том, потемнела под мышками. Он омерзителен, ужасен, изувечен неизлечимой болезнью и отвергнут всеми. В этом мире, за который он так упорно цепляется, он никому больше не нужен. А он бы все отдал, лишь бы снова стать частью этого мира.

Острая боль — словно сердце рвется пополам. Сейчас он мечтал о тех радостях, от которых добровольно и с легкостью отказывался до болезни — о надежной любви, о постоянном партнере. Или вовсе не о любви он тосковал, а только об уверенности, игравшей прежде в его теле, об азарте, с каким набирал очки новых связей.

Больше всего в городе Уильяму нравились бары. Он бы и остаток жизни провел здесь, в полумраке, под грохот музыки, среди людей, различавшихся лишь внешне. Он часами, как очарованный, торчал в подобных заведениях, чаще всего возвращаясь домой один, но порой приводил с собой мужчину, привлекательного своей анонимностью. О некоторых сторонах жизни Уильям умалчивал — не из стыда, не из запоздалого раскаяния, но желая постоянно контролировать ситуацию: кому и сколько открыть о себе. Друзьям он предпочитал не рассказывать о похождениях, которые они могли не одобрить. Воздерживаться он в любом случае не собирался, но не хотел выслушивать советы и упреки.

Желание преображало его. Выйдя в большой мир, Уильям обнаружил среди мужчин странную и таинственную породу — они легко меняли свою личность, входили в новый образ и выходили из него, словно меняли костюм. Ему понравилось возвращаться домой под утро одному, получив свою дозу наркотиков и секса, — а город пустынен, и уходящие в бесконечность улицы спиралью окружают его тайный мир. Бывали ночи, когда безотчетное желание обретало форму конкретного мужского тела, но чаще Уильям признавался себе, что мечтает о недостижимом, о вечной юности, беззаботности, свободе. В погоне за ними он растратил свою жизнь.