Шаг в пустоту - Джоунз Роберт С. - Страница 10

Воткнув окурок в пепельницу, Сьюзен решительно встала. В лифте она почувствовала, как подступают к глазам слезы раскаяния и напрасного сожаления. Она недостаточно любила Уильяма, недостаточно ценила их отношения. За то немногое время, что у них осталось, поклялась Сьюзен себе, она отплатит Уильяму сторицей, поможет бороться с болезнью, поддержит его, поможет во всем, как много лет тому назад помогла прижиться в городе. Кроме отца, Уильям был единственным мужчиной, к которому она питала нежность. Порой Сьюзен стыдилась этого.

— Опоздала! — проворчал Уильям, завидев ее. Он сидел на стуле у окна в той самой одежде, в которой месяц тому назад уходил в больницу: вылинявшие голубые джинсы, черный свитер, к правому плечу мотоциклетной куртки приклеена красноглазая саламандра. Теперь этот наряд выглядел так, словно Уильям позаимствовал его у человека покрупнее.

— Торопишься на встречу? — хладнокровно парировала Сьюзен. Вынув сигарету из пачки, она постукивала фильтром о ладонь. Достала спички, но вовремя остановилась, заткнула сигарету за ухо.

— Домой! — яростно проговорил он, но голос дрогнул, сорвался на лепет.

— Поехали, — ответила Сьюзен и заставила себя стоять смирно, вонзив каблуки в пол, чтобы не броситься к Уильяму, помочь ему встать. Он выглядел таким хрупким, хотелось подхватить его на руки и унести.

Обеими руками Уильям решительно оттолкнулся от сиденья. Приподнялся, сгибаясь пополам, нагнулся за чемоданом, потерял равновесие и рухнул ничком, распростершись на полу.

— Черт! — пробормотал он, уставившись на плитки пола. Дыхание сбилось.

— Уильям, я здесь, — нежно окликнула его Сьюзен, помогая подняться, удерживая на ногах. Провела рукой по спине больного, словно разглаживая складки на тонкой ткани.

Он издал неприятный горловой звук, будто отхаркиваясь с отвращением, но ее руку не оттолкнул. Сьюзен вывела Уильяма в коридор, они прошли мимо дежурной медсестры, спустились на лифте в вестибюль. Там она выпустила его пальцы, позволив ему самому пройти через вращающуюся дверь, и посмотрела ему вслед: он остановился, щурясь от солнечного света. Всей душой она желала, чтобы он сумел удержаться на ногах, с прямой спиной. Затаила дыхание, когда он бесстрашно вошел в поток транспорта, резко махнул рукой, словно не такси пытался остановить, а все уличное движение.

Такси свернуло к дому. Уильям изо всех сил вцепился в ручку двери, костяшки пальцев побелели. Сьюзен притворилась, будто не замечает его состояния. Глаза Уильяма раскрывались все шире и шире, вбирая кинотеатр на углу, маленький рынок, где он покупал продукты, химчистку, почту.

— Люблю город в эту пору, — произнесла Сьюзен, пытаясь отвлечь Уильяма праздной болтовней. — Прошлым летом была ужасная жара, но сейчас снова хорошо, словно город оживает.

— Может, мы оба небезнадежны, — откликнулся Уильям. Такси остановилось перед его домом. Он ждал на тротуаре, пока Сьюзен расплачивалась и вытаскивала его чемодан. Сквозь стеклянную дверь Уильям разглядел в холле своего любимого консьержа — тот сидел за стойкой с газетой в руках. Соседка, выгуливавшая собаку, помахала ему, проходя мимо. Безногий инвалид, много лет назад поселившийся в переулке на углу, проехал в коляске, на ходу прихлебывая пиво.

Чего он ждал? Неделями репетируя сцену возвращения, Уильям представлял себе нечто знаменательное, рубеж, который отделит «теперь», в больнице, от «затем». Что это будет, он так и не решил. Может быть, консьерж отшатнется в ужасе, увидев, как он исхудал, или на знакомой улице успеет вырасти новое здание. Или по крайней мере воздух станет иным, произойдет едва уловимая, но несомненная перемена, и он ощутит ее сразу, как только выйдет из такси. Не хотелось верить, что окружающий мир равнодушен к изменениям, происходящим в его теле…

Взяв Уильяма за руку, Сьюзен повела его к лифту.

В зеркальных стенах холла сотней огней отражался чересчур яркий свет ламп. Уильям поднес руку к лицу, защищая глаза.

— Добро пожаловать домой, — сказал консьерж, как говорил каждый вечер, когда Уильям возвращался с работы. Он что, даже не заметил его отсутствия?

Сьюзен поставила чемодан на кафельный пол у самой двери, гостеприимным жестом обвела квартиру: деревянные поверхности блестели, ковры, похоже, выбивали и чистили вручную, со стеклянных дверец и зеркал стерли пыль и следы пальцев.

— Мы с Генри тут убрались немного, — поскромничала она. — Надеюсь, ты не против?

Уильям рассеянно кивнул, обводя взглядом свои вещи, один предмет за другим. После спартанской больничной обстановки жилище казалось чересчур загроможденным, мещанским. Зеркала, подсвечники, деревянные ящички, книги, растения, кубки, треножники, лампы — ни дюйма свободного пространства. Множество ковров, не только на полу, но и на стенах, некоторые так и лежат, свернутые, на столе. Мусор, — сказал он себе, вспоминая, как годами охотился за этими вещами по антикварным магазинам и блошиным рынкам, рылся в грудах старья, заглядывал в затянутые паутиной углы в поисках сокровищ, которые непременно должны были принадлежать ему.

Хлопнула дверца холодильника, чайник звякнул, ударившись о плиту. Сьюзен бодро мурлыкала на кухне песенку, будто у себя дома. Глянув на стенные часы над книжным шкафом, Уильям убедился, что прошло всего десять минут. Десять минут, а кажется — час. Он пробежался пальцами по клавишам пианино, подравнял книги на полке, подвинул стул. Бывало, разнервничавшись, Уильям целую ночь проводил за уборкой квартиры — ничто так не успокаивает, как эти монотонные движения: стирать пыль с дерева, влажной тряпкой мыть пол. Он переставлял мебель, разбирал бумаги, переносил из комнаты в комнату лампы, зеркала, картины, не жалея трудов, лишь бы доказать: это место полностью принадлежит ему. Порой он заходил еще дальше — подметал под кроватями и в кладовке, старой зубной щеткой до блеска оттирал линолеум под холодильником. И сейчас ему требовалось дело, чтобы раствориться в нем и забыть о себе, но Сьюзен и Генри навели порядок, ничего ему не оставив.

Уильям потащил чемодан в спальню, с опаской ступая по натертому паркету. Дверь в ванную оставалась открытой, он поймал на миг свое отражение в зеркале — исхудавшее, бледное лицо — и отвернулся, словно избегая встречи с малосимпатичным человеком.

Раскрыл чемодан и уселся на кровать. В вазах на буфете и рабочем столе благоухали свежие цветы. Растения на подоконнике набухли свежими почками. Книга, которую он читал перед больницей, лежала на тумбочке. Дверь в шкаф была приоткрыта, виднелись рукава рубашек и пиджаков, стопка свитеров лежала на верхней полке. Лучше бы телефон по-прежнему валялся на полу, где он его бросил, и те же пропитанные потом простыни, орущий телевизор, захватанные стаканы на буфете, одежда пестрой веревкой протянулась по полу от спальни до ванны — зримые следы лихорадки, истрепавшей его в последние дни перед больницей, пока он не решился, наконец, позвонить друзьям. Чистая квартира смотрелась чужой и странной, словно кто-то постарался уничтожить улики на месте преступления.

— Уильям! — донесся из столовой голос Сьюзен. — Будешь пить чай?

Она выставила на обеденный стол сервизные чашки и блюдца, даже салфетки продела в серебряные кольца. Уильям сел, Сьюзен подала еду в знакомой посуде. Поставила перед ним тарелку с пирожными. Он размешивал сахар, ложечка неприятно царапала фарфоровые стенки чашки.

— Итак… — начала Сьюзен.

— Итак! — подхватил он, поднося чашку к губам. Пар согревал щеки. Улыбка словно приклеилась к лицу Сьюзен. До чего противная, — подумал он и тут же одернул себя: — Нет, она милая. То ли он в эту минуту ненавидел Сьюзен, то ли готов был умолять ее переселиться к нему и никогда никуда не уходить — точно так же он то безусловно верил в исцеление, то в следующее же мгновение отчаивался дожить до утра. Только одно оставалось неизменным: тоска по напрасно упущенной жизни, но это чувство он надежно запер в сердце. Лишь дай слабину, и Сьюзен попытается его утешить, а он уже отупел от сочувственных излияний друзей — разбитое сердце скорее залечится лестью, чем жалостным лепетом.