Восхождение Морна. Том 4 (СИ) - Орлов Сергей - Страница 45

— И когда она схлынет?

— Полгода. Это если повезёт. Если не повезёт — все восемь месяцев.

Пол… года…

Я медленно выдохнул, разглядывая безмятежное голубое небо за окном. Где-то там, на востоке, Чёрное море уже вышло из берегов и заливает всё, до чего может дотянуться. Гроты, проходы, тоннели — всё под водой. Скоро эта радость докатится и до нас, и улицы Сечи превратятся в реки грязи, подвалы затопит, а местные будут месяц материться и вычерпывать воду из своих домов. А Сердце Бездны всё это время будет лежать на дне, под толщей чёрной воды, недоступное и недосягаемое.

Полгода — это очень долго. Достаточно, чтобы нервные ходоки десять раз передумали и двадцать раз сглупили. Достаточно, чтобы слухи расползлись по всей Сечи и дошли до тех, до кого доходить не должны. Достаточно, чтобы кто-нибудь умный и жадный собрал свою экспедицию и взял район грота под свой контроль.

— Ну ты меня просто порадовал, капитан, — сказал я. — Что-нибудь ещё? Может, там заодно и монстр какой-нибудь гнездо свил? Или тварь из глубин выползла? Давай уж всё сразу, чего мелочиться.

Марек ухмыльнулся.

— Насчёт твари из глубин не знаю, но всё нужно перепроверить. Мы с Соловьём в любом случае дойдём до места, осмотримся, и убедимся, что к гроту действительно не подобраться. Мало ли, вдруг местные что-то напутали.

— Да, это правильно, — я кивнул, но мысли уже бежали дальше, перебирая варианты один за другим. — И вот ещё что. Потом как-нибудь невзначай разузнай — есть ли вообще способ попасть в грот под водой? Может, ныряльщики какие-то, может, магия, может, ещё что…

Марек посмотрел на меня так, как смотрят на человека, который только что предложил прыгнуть в пропасть, чтобы проверить, есть ли там дно.

— Наследник, я понимаю, что вы не из пугливых, но там вода чёрная, как дёготь. Видимость — на длину вытянутой руки, не дальше. И водится в ней такое, что даже местные ходоки, которые ничего не боятся, предпочитают с этим не связываться. Они эту воду стороной обходят, понимаете?

— Понимаю.

— Это не просто опасно. Это самоубийство в чистом виде.

— Я знаю, — повторил я спокойно. — Но я хочу рассмотреть все варианты. Даже самоубийственные. Особенно самоубийственные — они обычно оказываются самыми интересными.

Марек молча покачал головой, но я видел, что он уже прикидывает, как это сделать. Не спорил, не отговаривал — просто перебирал в голове варианты, как выполнить приказ и при этом не дать мне угробиться.

— Сделаю, — сказал он наконец. — Поспрашиваю местных, может, кто-то что-то знает.

— Спасибо. И ещё одно, Марек…

Он остановился, уже развернувшись, чтобы уйти.

— Если вдруг узнаешь, что кто-то из нашей четвёрки собрался болтать лишнее — не жди, пока информация разойдётся по всему городу. Изолируй его, для его же безопасности. Потому что если о Сердце узнают Щербатый с Кривым, эти ребята долго не проживут.

Марек кивнул.

— Понял, наследник. Всё сделаю.

Потом он ушёл, а я остался стоять у окна, разглядывая безоблачное небо и думая о чёрной воде, которая прямо сейчас заливала гроты где-то на востоке. О мифическом кристалле, с помощью которого можно было сделать артефактный меч. И о дураках, некоторые из которых, кажется, не понимали, что именно я — их лучший шанс выжить и разбогатеть одновременно.

Полгода. Ладно, с этим мы разберёмся чуть позже.

Я оттолкнулся от подоконника и направился к учебному корпусу, прикидывая, как распланировать остаток дня. После занятий — Игнат. Тихий математик, который считает быстрее, чем большинство людей думает. Мне почему-то казалось, что он идеально разберётся в схеме, которую я изложил мадам Розе.

И надеюсь, что моя чуйка в этом плане не подвела.

Когда я дошёл до нужной аудитории, настенные часы показывали, что до занятия ещё двадцать минут. Большой перерыв, коридоры полупустые, где-то вдалеке эхом разносился смех и чьи-то торопливые шаги. Я уже собирался толкнуть дверь, когда она распахнулась сама, и чья-то рука схватила меня за грудки и втащила внутрь с такой силой, что я едва устоял на ногах.

Дверь захлопнулась, щёлкнул замок, и в следующую секунду меня впечатали спиной в стену так, что из лёгких вышибло воздух.

Серафима.

Я узнал её раньше, чем успел увидеть — по запаху, по тому, как её тело прижалось к моему, по холоду пальцев, которые уже вцепились в мои волосы и запрокинули голову назад. А потом её губы впились в мои, и думать стало некогда.

Её язык скользнул мне в рот, зубы прикусили нижнюю губу до боли, и эта боль смешалась с жаром, с её вкусом, с тем, как она вжималась в меня всем телом.

— Наконец-то, — выдохнула она, едва оторвавшись, и глаза её оказались совсем близко — фиолетовые, тёмные от расширенных зрачков голодные. — Я так устала тебя ждать…

Она снова потянулась ко мне, но я перехватил её запястья и удержал на расстоянии. Не потому что не хотел — хотел, и она прекрасно видела. Просто пятьдесят четыре года жизненного опыта научили меня одной вещи: когда женщина набрасывается с такой яростью, дело не только в страсти.

— Что у тебя случилось?

— Ничего, — она дёрнула руками, пытаясь освободиться. — Отпусти.

— Серафима.

Она замерла. Грудь вздымалась часто, тяжело, и я видел, как пульсирует жилка у неё на шее. Потом что-то в её лице изменилось — будто маска дала трещину.

— Отец прислал письмо, — сказала она. — Пишет, что нашёл мне жениха. Какого-то графа из восточных земель. Сорок пять лет, вдовец, осталось трое детей от первого брака. Говорит, что это очень выгодная партия. В первую очередь, для рода Озёровых.

Последние слова она выплюнула так, будто они были ядовитыми.

— И что ты решила?

— А как ты думаешь? — она посмотрела на меня снизу вверх. — Я решила, что сегодня мне нужно кое-что. Что-то, что напомнит, почему я не собираюсь выходить за сорокапятилетнего борова с тремя сопливыми детьми.

— И это что-то — я?

— Не льсти себе, — она усмехнулась, но зрачки стали ещё шире, почти съели радужку. — Ты просто оказался под рукой.

Я отпустил её запястья.

— У нас всего двадцать минут…

— Мне этого достаточно.

Она не стала ждать. Её пальцы вцепились в мою рубашку и рванули так, что пуговицы брызнули в стороны, застучали по каменному полу. Я хотел сказать что-то про то, что это была хорошая рубашка, но её ладони легли мне на грудь — холодные, обжигающе холодные — и слова застряли в горле.

— Серьёзно? — выдавил я, когда она толкнула меня к ближайшему столу. — Мы будем делать это на партах, как какие-нибудь школьники из провинции?

— А у тебя, я смотрю, была бурная молодость, — томно прошептала она. — В любом случае, у тебя есть идеи получше?

— Ну, есть пол, например.

— Пол грязный, и я не собираюсь валяться в пыли, которую не убирали с прошлого семестра.

— Ты на удивление привередлива для человека, который только что порвал мне единственную приличную рубашку.

— Я не привередлива… — Серафима одним движением стянула платье через голову, и оказалось, что под ним ничего нет.

Она стояла передо мной в солнечном свете, падавшем через высокие окна, и её бледная кожа казалась почти прозрачной, будто фарфор. Упругая грудь с твёрдыми розовыми сосками, плоский живот, изгиб бёдер. Она была красива той опасной, хищной красотой, от которой умные мужчины держатся подальше.

Но я, судя по всему, был идиотом, которого такое почему-то только заводило.

— … Я просто точно знаю, кого и чего хочу, — закончила она и шагнула ко мне.

Её руки легли мне на ремень, дёрнули пряжку, и через секунду мои штаны оказались на полу. Она обхватила меня ладонью, и я втянул воздух сквозь зубы — пальцы у неё были ледяные, как всегда.

— О, уже готов, — в её голосе было что-то похожее на удовлетворение. — Вот это я понимаю, энтузиазм.

— Только, ради всего святого, следи за температурой, — сказал я. — Есть части тела, которые я категорически не хочу отморозить. Они мне ещё пригодятся.