Восхождение Морна. Том 4 (СИ) - Орлов Сергей - Страница 10

— Поздно, — отозвалась Серафима, и в её голосе слышалось откровенное удовольствие. — Надо было думать до того, как открыл клюв. А теперь…

Шип над её ладонью засиял ярче, и студенты у стен притихли, наблюдая за нами с тем особым вниманием, которое люди обычно уделяют чужим неприятностям.

— Серафима, погоди, — я поднял руку в примирительном жесте. — Это пернатое недоразумение формально числится моим долговым рабом, и потраченные на него деньги он ещё не отработал. Убьёшь его сейчас, и я останусь в минусе.

Она чуть склонила голову, и в её глазах мелькнуло любопытство.

— И сколько ты на него потратил?

— Пять тысяч золотых.

Серафима моргнула. Потом посмотрела в сторону пристройки, за которой прятался Сизый, потом снова на меня, явно пытаясь понять, шучу я или нет.

— Пять тысяч, — повторила она медленно. — За эту курицу-переростка?

— Это долгая история, — я развёл руками. — Но факт остаётся фактом: пока он не отработает хотя бы половину, я бы предпочёл, чтобы он дышал.

Из-за пристройки донеслось возмущённое «я не курица!», которое мы оба проигнорировали.

Серафима прищурилась, разглядывая меня, и я видел, как она прикидывает, стоит ли игра свеч. Шип над её ладонью медленно таял, стекая каплями на землю, но она этого словно не замечала.

— Пять тысяч, — пробормотала она себе под нос. — Чёрт… ладно, живи пока, пернатый. Но только потому, что мне жалко чужих денег.

— Четыре дня, — добавил я. — Дай ему четыре дня подумать над своим поведением, и если он за это время опять что-нибудь ляпнет про уши, я тебе его сам приведу. За шкирку.

Серафима шагнула ближе, так близко, что я почувствовал исходящий от неё холод, и понизила голос до шёпота:

— Артём, приструни его, пожалуйста. Ну серьёзно, у меня ведь репутация ледяной стервы, а он тут клоунаду устраивает на весь двор. Ещё пара таких сцен, и остальные решат, что меня можно безнаказанно доставать.

— Понял, — я кивнул так же тихо. — Поговорю с ним.

Она отступила на шаг, и её лицо снова стало непроницаемым.

— Братан! — взвыли из-за пристройки. — Так я прощён или нет? А то у меня лапы затекли тут прятаться!

Я обернулся в сторону пристройки и повысил голос ровно настолько, чтобы долетело.

— Сизый, ты всё услышал? У тебя четырёхдневный испытательный срок. Ни слова про уши, ни слова про внешность, вообще ни слова, если не уверен на сто процентов, что оно не взбесит Серафиму.

— Понял, братан! — донеслось из-за угла. — Буду нем как рыба! Как мёртвая рыба! Как рыба, которую уже съели и переварили!

— Вот видишь, — я повернулся к Серафиме. — Уже учится.

Хотя, если честно, я бы не поставил на его выдержку даже медяка. Сизый и молчание сочетались примерно так же, как огонь и порох: теоретически можно держать рядом, но рано или поздно обязательно рванёт.

Она фыркнула, коротко и неожиданно, и этот звук был настолько непривычным для Ледяной Озёровой, что кто-то из студентов у стены тихо охнул.

— Ладно, — протянула она. — Четыре дня. Но если он хоть полслова…

— Тогда я лично подержу его за крылья, пока ты будешь целиться.

— Договорились.

Она опустила руку окончательно, и последние капли растаявшего льда упали на землю. Воздух вокруг неё потеплел, хотя всё ещё оставался прохладнее, чем в остальном дворе. Из-за пристройки донёсся долгий, прочувствованный вздох облегчения, а с крыши вспорхнула стайка голубей, обычных, маленьких, неспособных довести криомантку до белого каления одним вопросом про вязаные аксессуары.

Везёт же некоторым.

Сизый выбрался из своего укрытия и потрусил ко мне, старательно обходя Серафиму по широкой дуге. Вид у него был как у человека, который только что пережил конец света и ещё не решил, радоваться этому или плакать.

— Братан, — сказал он, остановившись рядом и понизив голос до театрального шёпота, — я теперь твой должник по гроб жизни, так что если чё надо, ты только скажи.

— Хочу, чтобы ты научился думать прежде, чем говорить.

— Ну… — он замялся. — Может, что-нибудь попроще?

— Попроще не будет. Иди к Маше, и чтобы я тебя не слышал до конца тренировки.

Сизый кивнул с таким энтузиазмом, что чуть не свернул себе шею, и поковылял к дальней стене, где Маша всё ещё стояла рядом с Потапычем. Медведь проводил его взглядом, в котором читалось что-то подозрительно похожее на сочувствие. Один раненый зверь узнавал другого.

Я повернулся к толпе у стен. Студенты смотрели на меня с разными выражениями: кто-то с любопытством, кто-то с настороженностью, а кто-то с плохо скрытым презрением. Обычный расклад для Академии, где каждый новичок должен был доказать своё право здесь находиться.

— Представление окончено, — сказал я, не повышая голоса, но так, чтобы слышали все. — Можете расходиться.

Толпа зашевелилась, и большинство потянулось к выходам, бросая на нас любопытные взгляды через плечо. Бесплатный цирк закрылся, а торчать во дворе без развлечений никому не хотелось.

Но кое-кто всё-таки остался.

Пятеро. Последние из двадцати трёх, что подошли ко мне две недели назад с просьбой взять их в обучение. Я тогда посмотрел на них, оценил каждого даром и понял, что таланта там нет ни у кого. Ни одного самородка, ни одного скрытого гения, которого просто не разглядели раньше. Сплошные середнячки и откровенные безнадёги с потолком в лучшем случае на ранг С, а у некоторых и того ниже.

Но талант — штука переоценённая, и я знал это лучше, чем кто-либо. В прошлой жизни через мои руки прошли сотни учеников, и я насмотрелся на одарённых ребят, которые сливались при первых трудностях, потому что привыкли, что всё даётся легко. А рядом с ними пахали бесталанные упрямцы, которые выгрызали каждый сантиметр прогресса зубами, и именно они в итоге продвигались дальше всех.

Талант определяет потолок, а характер решает, доберёшься ты до него или сдашься на полпути.

Поэтому я не стал их отшивать сразу. Вместо этого сказал: хотите учиться, тогда докажите, что достойны моего времени. Пока я тренирую своих людей, вы работаете рядом. Отжимания, приседания, бег по двору, снова отжимания. Упражнение за упражнением, час за часом, день за днём. Вопросов не задавать, не жаловаться, не ныть, не спрашивать, когда это закончится. Просто делать то, что я говорю, и делать это молча.

Первая неделя выкосила половину. Кто-то сорвался на третий день, не выдержав монотонности и боли в мышцах. Кто-то продержался до пятого, а потом просто не пришёл на шестой, и я его больше не видел. Один устроил скандал прямо посреди двора, орал, что я издеваюсь, что это не тренировка, а пытка, и что он будет жаловаться руководству Академии.

Я пожал плечами и указал на выход, и он ушёл, выкрикивая на ходу что-то про самодуров и жалобы ректору. Другой выдержал шесть дней, а на седьмой его вырвало прямо посреди двора, он уполз на четвереньках и больше не возвращался.

Вторая неделя добила остальных. Те, кто ещё держался, начали ломаться один за другим, потому что одно дело — терпеть день или два, и совсем другое — терпеть неделю за неделей без малейшего намёка на то, что конец близко. Человеческая воля — странная штука: она может выдержать чудовищную нагрузку, если видит финишную черту, но начинает крошиться, когда горизонт пуст.

В итоге из двадцати трёх осталось пятеро.

И вот они стояли передо мной, выстроившись в неровный ряд как новобранцы перед сержантом. Помятые, уставшие, с мозолями на ладонях и синяками под глазами от недосыпа, но они стояли, и это говорило о них больше, чем любые слова.

Я прошёлся вдоль строя, разглядывая каждого и давая дару время собрать информацию.

Первый был здоровый и широкоплечий, с квадратной челюстью и уверенным взглядом, из тех парней, что привыкли брать силой и искренне не понимают, зачем нужно что-то ещё. Дар земли, ранг D, потенциал С. Крепкий середнячок, который может вырасти во что-то приличное, если не загубит себя самоуверенностью раньше времени.

Второй был поменьше и пожилистей, с бегающими глазами и нервной привычкой дёргать плечом каждые несколько секунд. Дар огня, ранг D, потенциал С, а может и чуть выше, если научится держать себя в руках и направлять всю эту нервную энергию в нужное русло.