Сезон зверя - Фёдоров Владимир Николаевич - Страница 46

– И как полком своим командовали, не помните? Батальоны в атаку посылали? – Верка заулыбалась, но потом согнала с губ улыбку. – Ведь пена на губах уже была. Если бы не Игорь Ильич…

– Сам виноват, идиот… – Он еще ниже опустил голову, а потом вдруг почти возмущенно ее вскинул. – Ведь говорили же мужики в бичарне, что можно пить только тот «Диметил», у которого на этикетке три комара нарисованы. А на этом два было! Два! Знал, но выпил же! Выпил! Идиот!..

Тут Верка уже не выдержала и прыснула:

– Ну вы даете! У вас, получается, «Диметил» почти как коньяк, только вместо звездочек комары! Ну, развеселили!..

– А для таких бичей-сволочей, – остановил ее Полковник, – для таких отбросов общества, как я, это и есть лучший коньяк!

– Ну зачем вы так о себе? – остановила его Верка, – никакой вы не отброс. Вы…

– Никчемный я человек, Вера Васильевна, никому не нужный, можно сказать, мразь, – продолжал Полковник все громче и громче, не давая студентке возразить и словно получая особое удовольствие от самоуничижения. – Да я…

– Опять сцена по Достоевскому, – оборвал монолог вылезший из своей палатки Белявский.

Полковник испуганно замолк. А начальник продолжил:

– Как говорил Федор Михайлович, особенность русского человека состоит в том, что он должен не только напиться, устроить погром и вываляться в грязи, но в конце непременно порвать на груди рубаху и принародно покаяться в содеянном. Точное наблюдение.

– Прости, Ильич! – Полковник едва не рухнул на колени и зачастил: – Не вызывай вертолет! Век буду помнить! Отработаю, за троих отработаю! Спаситель! Вера Васильевна рассказала, спаситель! Больше ни грамма в рот! Отработаю!

– Да замолчи! – попытался остановить его Белявский, но Полковник как будто его не слышал.

– Больше ни грамма весь сезон! Ни грамма! Черт попутал! Черт! После баньки, мол, святое дело! Отработаю! Спаситель! Век…

– Да замолчи ты! – рявкнул, не выдержав, уже во весь голос Белявский.

Полковник смолк на полуслове и то ли картинно, то ли в искреннем отчаянии уронил голову на грудь, ожидая приговора. Злость у Белявского уже прошла, но оставлять такое дело без последствий он не мог.

– Объявляю тебе приказом по отряду строгий выговор с последним предупреждением! – произнес он строгим официальным тоном. – При первом же малейшем замечании – в вертолет и в райцентр! Без всякого выходного пособия!

– Спасибо, Ильич! Век помнить буду! Спаситель! Спасибо! – рассыпался в благодарностях Полковник, будто Белявский представил его к высшей правительственной награде. – Спасибо, Ильич!

– Не за что! – Голос Белявского все еще звучал как будто со злостью, но постепенно терял строгость. – Устроил нам вчера с Верой Васильевной концертную программу с дружеским ужином. И баньку приготовил, и хариусов нажарил. По твоей милости голодными спать легли!.. Да и не в этом, собственно, дело-то… Ты же вполне мог в ящик сыграть!

– Мог, Ильич, мог, – подтвердил Полковник. – Чистейший минерал.

– На кой черт было жрать эту отраву!

– Да после баньки я. Не мылся ить сколь по-человечески, а тут такое дело. После баньки. Ну, и не выдержал.

Вера заметила, как Белявский постепенно мягчел и как будто даже начал сочувствовать этому несчастному существу.

– Коли уж совсем невмоготу было, меня бы попросил, плеснул бы я тебе пару капель из своих запасов.

– Человек! Ты, Ильич, всегда был Человеком! Человеком с большой буквы! Не то что другие! Вот за это я тебя и уважаю! Че-ло-век! – патетически произнес Карпыч, встав в картинную позу и ткнув пальцем в небеса.

«А из него бы получился не только настоящий полковник, но и хороший артист, – внутренне улыбнулась Верка, внимательно наблюдавшая трагикомическую сцену, – прямо монолог Сатина из пьесы “На дне”!»

– Ладно, чего уж там, – немного смутился Белявский и, снимая финальный актерский пафос, укорил Полковника: – Тебя-то теперь комары года два кусать не будут, а каким-таким «Диметилом» прикажешь мазаться до конца сезона всем остальным? Мы же на твои гастрономические изыски запасы свои не рассчитывали.

– Ильич! За кого ты меня принимаешь, Ильич? – Голос Полковника зазвучал обиженно. – Я же, извини, Вера Васильевна, не последняя сволочь, чтобы все вылакать! Я о людях тоже думаю. Там, в коробке, целых десять бутылок было, а я только четыре взял! Я о людях…

– Ладно-ладно, – закрыл тему Белявский, – о людях… А хариусы где твои, пропали, небось?

– Ильич, обижаешь! Я же их еще перед баней нажарил, вас поджидал. – Полковник, будто и не болел с жестокого похмелья, бросился к навесу с посудой и в мгновение ока приземлил перед Белявским огромную миску с золотистыми жареными рыбинами. – Вот, на здоровье! Оно, конечно, вчера-то горяченькие, послаще были, но и холодные – чистейший минерал! Попробуйте-попробуйте! Хороши, жирненькие! А к вечеру я еще наловлю и нажарю. Пошел харюс-то, пошел!

– Вера Васильевна, – повернулся к улыбавшейся студентке Белявский, – присоединяйтесь. Предлагаю компенсировать наш неудавшийся ужин. Рыбка, по-моему, и впрямь неплоха.

– А про баньку не беспокойтесь, Ильич, к вечеру исполню в лучшем виде! И парок будет с полынью, и можжевеловые веники я вчера соорудил. Чистейший минерал! И водички сейчас в бочку подтаскаю, чтоб вдоволь было! – Он несколько раз взмахнул руками, развернулся и быстро засеменил к своей палатке. Навстречу Полковнику радостно метнулась Найда, видимо, тоже понявшая, что им с хозяином удалось избежать депортации.

– Ну, прямо не человек, а клад, – иронично прокомментировал Верке Белявский.

Они поели и разошлись по палаткам. Белявский выловил в эфире какую-то классику, Верка с часик повалялась на спальнике с «Плутонией», а потом вышла погреться на солнышке. Полковник, натаскав в баню воды, начал что-то готовить на костре. Вскоре возвратился со своих озер Тамерлан и, как ни странно, принес трех больших черных уток с горбатыми оранжевыми клювами.

– Турпаны, – едва глянув, определил Полковник. – Иди, Васильевна, посмотри, какие красавцы! Зажарим на ужин. Селезни. У них самки сейчас в гнездах сидят, а эти сбиваются в стаи и по озерам кочуют. Правду говорю, Петрович? – Он повернулся к Тамерлану.

– Так и есть, – ответил тот. – Селезни. Самок грех трогать. – И, как показалось Верке, вдруг по-доброму скользнул взглядом по ней, подошедшей к уткам.

Выглянул из палатки и Белявский, подходить не стал, видимо, не желая отрываться от своей «Спидолы», но приветливо махнул рукой Тамерлану и крикнул: «С полем, Петрович!»

Умиротворенная нежными и действительно сладковатыми на вкус хариусами, ласковым солнцем и счастливым финалом происшествия с Полковником, Верка вдруг подумала, а не мерещится ли ей вся эта чертовщина с Тамерланом? Вон, уток принес, про самок так и сказал – «грех»… А не грешит ли она на него напрасно?..

Размышления Верки прервали голоса, донесшиеся с реки. «Охотнички наши приплыли», – среагировал вслух одновременно с ней Полковник. И все заторопились к берегу, подгоняемые любопытством.

Восторженных рассказов Зденека и немногословных добавлений к ним Вадима о том, как Валерка в последние секунды сумел остановить пулей напавшую на них разъяренную медведицу, хватило до самой бани. Да и герою-стрелку пришлось ответить на немалое число вопросов, особенно Полковника и Верки. В глазах их блистало то любопытство, то восхищение. Белявский лишь сдержанно поздравил Валерку, подумав в тот момент, что зря разрешил им сплав: все могло закончиться и для отряда, и для него самого как начальника очень печально – тремя покойниками. Хорошо, что студент не оплошал. Афанасий же, подъехавший помыться в бане, и вовсе среагировал на событие совершенно обыденно. Промолчал. Это задело Зденека, и тот насел на каюра, мол, а сколько ты, старый следопыт и охотник, сам медведей убил и как можешь оценить подвиг студента? Афанасий еще немного помолчал, а потом с совершенно обычной интонацией произнес:

– Сорок дедушка да добыл, однако. Больше нельзя. Грех! А Валерка так скажу: первый дедушка добыл, мужиком, однако, мала-мала стал.