Выжить в битве за Ржев. Том 6 (СИ) - Ангелов Августин - Страница 48

Через час он вышел к болоту. Лед там в последние дни начал подтаивать, и местами вода проступала на поверхность, покрываясь в морозные ночи обманчивой тонкой коркой льда, которая проламывалась под тяжестью сапог. Зибер шел осторожно, обходя болото по краю и проверяя каждый шаг длинной тяжелой веткой, которую подобрал возле бурелома. Он понимал, что русские могли оставить где-то здесь свои посты. И если они заметят немца, пробирающегося в темноте, то могут пристрелить на месте без всякого допроса. В его новом обличье рядового пехотинца у него был шанс сдаться в плен, но он не хотел сдаваться. Он хотел дойти до своих.

Он шел всю ночь. Иногда останавливался, прислушивался к звукам леса. Пару раз уже недалеко от Варшавского шоссе слышались голоса — русские патрули ходили вдоль дороги. Он замирал, прижимаясь к земле, и ждал, пока голоса стихнут вдали. Потом поднимался и шел дальше. Так он и пересек трассу.

К утру он добрался до небольшой деревни, стоящей на невысоком холме. Дым из труб, петушиное пение, запах свежего хлеба — мирная картина, которая выглядела нереальной после всего, что он пережил. Но Зибер знал, что эта картина мирной жизни обманчива. В деревне уже стояли русские, потому и местные крестьяне не волновались, возвращаясь в свои дома. Он обошел населенный пункт стороной, прячась в кустах, и двинулся дальше.

Теперь его главной целью было пересечь линию фронта. Он нашел у покойного Кранца карту и слышал от его солдат, что где-то здесь, всего в нескольких километрах к северу от шоссе, проходила теперь граница между немецкими и русскими позициями. Немцы держали оборону на высотах севернее, русские — в низинах южнее. Если он сможет найти слабое место, он проберется к своим.

Еще несколько часов он обходил поле боя, где взлетали осветительные ракеты, грохотали орудия и строчили пулеметы. Он совсем уже выбился из сил, когда заметил впереди дым и почувствовал знакомый запах. Не тот горелый, что поднимался от пожарищ, а вкусный — от полевых кухонь, от походных печей. И он наконец-то услышал немецкую речь.

— Свои! — крикнул он, выходя из леса с поднятыми руками. — Я свой! Рядовой Фридрих Мюллер, 2-я рота 431-го пехотного полка! Я отстал от остальных!

Из окопов на него смотрели несколько человек в серых шинелях. Один из них, с нашивками унтер-офицера, спросил, глядя с подозрением:

— Где твоя часть, Мюллер?

— Вся часть погибла, герр унтер-офицер, — ответил Зибер, прикидываясь окруженцем. — Мы попали в засаду русских к югу от шоссе. Мой командир фельдфебель Бруно Векслер героически погиб, отстреливаясь из пулемета до последнего, пока русские не подобрались сзади и не перерезали ему глотку. Наши, кто остался, отходили к лесу. Но потом все побежали в разные стороны. Русских было очень много. Они нас преследовали. Я не знаю, что случилось с остальными. Я долго блуждал по лесу. Потом перебежал через шоссе, когда не было патрулей, и еле добрался до вас.

Унтер-офицер проверял документы и смотрел на него долго, изучающе. Потом кивнул:

— Проходи. Расскажешь все командиру. У нас тут неспокойно. Русские скоро начнут новое наступление.

Зибер прошел через окопы, чувствуя, как на него смотрят солдаты. В их глазах было любопытство, сочувствие, но не подозрение. Они поверили ему. Они приняли его за настоящего Фридриха Мюллера, рядового пехотинца, отставшего от своей части, заплутавшего, но все-таки сумевшего добраться к немецким позициям. Он сел на лавку, взял кружку с горячим кофе, которую ему протянул молодой солдат, и сделал глоток. Кофе был горьким, обжигающим, но Зиберу он показался лучшим напитком в его жизни.

«Я добрался, — подумал Зибер, входя в блиндаж, где его ждал командир роты. — Я сделал это! Теперь я снова в игре».

Оставшись с молодым офицером наедине, он назвал лейтенанту свое настоящее имя, настоящее звание, секретный пароль и личный код, попросив немедленно связать его с штурмбанфюрером Карлом Хорстером.

Глава 25

Когда Угрюмов очнулся, сознание возвращалось медленно, как утренний туман, постепенно рассеивающийся над полем боя. Сначала он почувствовал боль — тупую, пульсирующую боль в голове, которая отдавалась в левом плече и в ране на руке. Потом — запах карболки и чистого белья. Потом — свет, пробивающийся сквозь прикрытые веки.

Он открыл глаза и увидел белый потолок с лепниной, обвалившейся в нескольких местах. Напротив него находилось большое окно, за которым синело весеннее небо. И тишина — такая редкая на войне, что казалась почти неестественной.

Угрюмов попытался приподняться, но боль пронзила левую руку, и он застонал сквозь зубы. Рядом тут же засуетились. Валя, дежурившая у его постели, подскочила, поправила подушку, помогла ему сесть, подложив еще одну подушку за спину.

— Вы наконец-то очнулись, Петр Николаевич! — голос девушки дрожал от волнения. — Как вы себя чувствуете?

— Вроде бы жив, — прохрипел Угрюмов. — Голова раскалывается, и рука болит. Где это я?

— В госпитале, в Юхнове, — ответила Валя. — Вас и нас с вами привезли сюда после того ужасного боя у моста.

Угрюмов кивнул, вспоминая. Взрыв впереди на мосту. Броневик, перевернувшийся на бок. Еще взрывы и горящие машины на шоссе. Пулеметные очереди. Выстрелы немецких карабинов в тумане и грохот орудий со стороны леса. И он сам, стреляющий из счетверенных «максимов»… Потом пуля ударила его в левую руку, и ясность в воспоминаниях совсем пропала.

Сознание тогда ускользало, но он кое-что все-таки запомнил: как его вытащили из горящей бронемашины, как потом он стрелял по немцам из установки М-4, как его несли на носилках, как трясло в грузовике, как рядом стонал комиссар Липшиц. Поначалу он считал его назначенцем Судоплатова и соглядатаем лично от Наума Эйтингона в отряде Ловца. Но в боях этот немолодой человек показал себя с лучшей стороны. И доносы, вроде бы, ни на кого не писал за время рейда. Но, его все равно нужно контролировать…

— Где Липшиц? — вдруг спросил Угрюмов. — Где батальонный комиссар?

Валя опустила глаза и ответила тихо:

— Он умер в дороге. Потерял слишком много крови, и организм не выдержал. Его забрали, чтобы похоронить с воинскими почестями.

Угрюмов закрыл глаза. Он знал, что Липшиц был старым большевиком, прошедшим Гражданскую войну. Честным, прямым. Даже слишком прямым для эпохи чисток партийного аппарата. Угрюмов подумал, что Липшиц, возможно, мог бы стать хорошим союзником им с Ловцом. Но война всегда забирает лучших.

— А что Ловец, то есть майор Николай Епифанов? — спросил он, вновь открывая глаза. — Что его отряд?

— Епифанов в порядке, даже не ранен, — ответила Валя. — Отряд понес потери, но выжившие сейчас в госпитале или на отдыхе в казарме. Ковалев погиб. Смирнов и Панасюк по-прежнему командуют. Ветров потерял много крови, но жив. Чодо долечивается. Клавдию прооперировали, она лежит в женской палате. Ее спасли. А за раненой собакой Епифанова мы с Петей Скомороховым тоже присматриваем, как и за вами.

— Почему именно вы? — удивился Угрюмов. — Здесь что, персонала не хватает?

Валя пожала плечами, проговорила:

— Так уж получилось. Мы сопровождали вас в пути, а потом остались с вами по распоряжению сержанта государственной безопасности Савкина. Он внизу сидит в караулке, охраняет, не пускает сюда посторонних. А Скоморохов сейчас на перевязку ушел.

Угрюмов почувствовал взгляд и повернул голову. Афганец лежал на противоположной кровати, перевязанный, с забинтованной холкой и боком, но глаза его были открыты, и в них светилось понимание. Пес смотрел на Угрюмова, и майору госбезопасности показалось, что он снова слышит тот голос, говорящий с ним в бреду прямо в его сознании:

«Вы живы, Петр Николаевич, а я уже боялся за вас».

Угрюмов не ответил, лишь чуть заметно кивнул в сторону пса. Валя этого не заметила — она возилась с бинтами, готовясь сменить повязку. Угрюмов пошевелился, пытаясь устроить поудобнее свое тело, затекшее за время забытья. И тут он почувствовал, что под его подушкой лежит что-то твердое. Он пошевелился, и кожаный командирский планшет уперся ему в затылок.