Выжить в битве за Ржев. Том 6 (СИ) - Ангелов Августин - Страница 47

В гражданское переодеться? Прикинуться местным жителем? Не получится! Русский язык он знал слишком плохо: всего несколько десятков слов, выученных наспех и произносимых неправильно, с ужасным немецким акцентом. Если его остановят патрули красноармейцев или партизаны, он выдаст себя с первого слова. И тогда его расстреляют на месте.

«Нет, — решил он. — Лучше уж выглядеть простым немецким стрелком. Рядовым пехотинцем, отставшим от своей части. Если меня возьмут в плен русские, то, скорее всего, они не станут меня пытать. Простой солдат — это не офицер, тем более, не эсэсовец. А простого сдавшегося немецкого солдата русские даже накормят, потом отправят в лагерь для военнопленных, а оттуда всегда можно сбежать».

Он начал искать подходящий труп. Ему нужен был солдат, похожий на него — примерно тот же рост, телосложение, цвет волос, овал лица. И чтобы документы были в порядке. Кому-то другому поступать так не полагалось. За такое переодевание грозил трибунал. Но только не Зиберу. Как элитный диверсант, он имел право на выбор любой маскировки применительно к ситуации.

Франц нашел подходящего мертвеца возле крайней избы. Молодой парень лет двадцати трех с бледным лицом и открытыми светлыми глазами был убит выстрелом в голову. Пуля вошла в лоб и снесла затылочную кость на выходе. Он откинулся назад, свесив голову с крыльца. Кровь с кусками мозга уже застыла на стене рядом и на подтаявшем снегу возле покосившихся ступенек. Но на одежду почти ничего не попало. Зибер внимательно посмотрел на его лицо. Светлые волосы, голубые глаза, тонкие черты, волевой подбородок. Не совсем похож, но в темноте и при многодневной щетине не разберешь. Вполне сойдет.

Он вытащил у убитого Soldbuch — солдатскую книжку. Фридрих Мюллер, 1919 года рождения, уроженец Саксонии, рядовой 2-й роты 431-го пехотного полка. Призван в 1940 году, участвовал во Французской кампании, на Восточном фронте с октября 1941-го. Никаких особых отметок. Обычный солдат, один из миллионов. Взял Франц и солдатский жетон.

«Фридрих Мюллер, — прошептал Зибер. — Теперь я — это ты. Прости, что присвоил твое имя. Но мне сейчас нужны твои документы и твоя форма».

Он быстро переоделся. Его не коробило от того, что надевает форму с мертвеца. Он даже испытывал какое-то нездоровое возбуждение. Зато теперь он выглядел как самый обычный немецкий пехотинец, отставший от своей части. В ранце убитого он нашел зубную щетку, огрызок мыла, опасную бритву, полотенце, швейный набор и запасную рубашку. В центре главного отделения находились котелок и паек. Внизу основного отделения подошвами вбок были втиснуты запасные ботинки. Внутри ботинок лежали шерстяные носки и маленькая щетка для обуви. Надев ботинки вместо прежних лыжных, Зибер собрал в опустевшее отделение ранца сухой паек: несколько банок консервов, галеты, кусок хлеба, завернутый в вощеную бумагу. Пристроив ранец за спиной, Зибер подтянул ремни по размеру, потом проверил оружие: карабин заряжен, пистолет в кобуре на поясе, нож с другой стороны в ножнах. Вроде бы все.

Он нацепил на голову пехотный шлем, валявшийся в стороне, подошел к двери, выглянул наружу. Деревня горела, но огонь уже не пылал так угрожающе. На другие строения огонь не перекинулся, а те, что горели, постепенно догорали. Зибер перешагивал через трупы. Он знал, что никто из этих немецких парней не желал погибнуть так глупо. Но война есть война.

Зибер шагал по улице горящей русской деревни, намереваясь уже покинуть ее, как вдруг услышал слабый стон. Он замер, прислушался. Стон доносился из-под обломков сарая, разбитого взрывами гранат и наполовину сгоревшего, где еще тлели угли и поднимался едкий дым. Франц осторожно приблизился, разглядывая груду почерневших горелых досок.

Под обломками возле поврежденного пулемета лежал фельдфебель Бруно Векслер. Он был жив, хотя выглядел ужасно в свете пожарища: лицо обожжено, правая рука неестественно вывернута, на груди — глубокая рана, из которой сочилась кровь. А его ноги завалило упавшими досками. Несмотря на все переодевания, Векслер сразу узнал Зибера, и в глазах его мелькнула надежда.

— Герр гауптштурмфюрер… — прохрипел он, пытаясь приподняться. — Помогите… Я ранен… Меня придавило. Вытащите меня… Спасите!

Зибер остановился, глядя на Векслера сверху вниз. И в глазах у Франца не было ни капли сострадания. Только холодная, ледяная ярость, которая копилась в нем в течении этих долгих неудачных суток.

— Векслер, — произнес он тихо, но в голосе его звучал металл. — Ты провалил оборону. Ты не смог удержать деревню. Ты позволил русским прорваться и уничтожить наших людей.

Фельдфебель попытался возразить, закашлялся, выплюнув кровь:

— Герр гауптштурмфюрер, я сделал все, что мог… Русских было слишком много… Они зашли с флангов… У них было больше пулеметов, а заминировать подходы мы не успели…

— Молчи! — рявкнул Зибер, и его голос эхом разнесся по пустынной деревенской улице. — Ты не выполнил приказ. Ты не организовал оборону. Ты позволил Ловцу войти в деревню и убить немецких солдат. Ты виноват в том, что мы проиграли этот бой!

Он шагнул ближе, и Векслер инстинктивно попытался отползти глубже под доски, но раненое тело не слушалось его. Пожилой фельдфебель смотрел в глаза Зибера и видел там смерть.

— Герр гауптштурмфюрер… Я верно служил Германии… Я воевал с 1914 года… У меня есть семья… Жена, дети…

— Мне плевать, — оборвал его Зибер. — Мне плевать на твою семью, на твою службу, на твою жизнь. Ты был слаб. Ты не справился. Ты позволил русским победить. И за это ты заплатишь!

Зибер вытащил нож, — тот самый, которым он ударил Клавдию. Лезвие тускло блеснуло в свете пожара. Векслер закричал, умоляя о пощаде, но Зибер не слушал его причитания.

Он наклонился, схватил фельдфебеля за волосы, запрокинул его голову назад и одним резким движением перерезал ему горло. Кровь хлынула на землю, смешиваясь с пеплом и грязью. Векслер захрипел, дернулся несколько раз и затих, уставившись на свой пулемет мертвыми глазами.

Зибер вытер нож о мундир убитого и спрятал его обратно в ножны. Он смотрел на труп Векслера без всякой жалости.

— Ты был слаб, Бруно, — прошептал он. — Слабые не должны жить. Ты испортил мне охоту, пропустил русских. И теперь ты — никто. Просто еще один труп в этой проклятой войне. И ты никому не расскажешь о моем позоре. Никто не узнает, что русский диверсант побил меня в драке. Мне не нужны свидетели моего позора, вроде тебя.

Он перешагнул через тело Векслера, потом отвернулся и пошел дальше, перешагивая через мертвые тела солдат. Он не оглядывался. Направившись к лесу, оставляя за спиной догорающую деревню, он не чувствовал ничего, кроме холодной, ледяной пустоты внутри. А в голове его пульсировала одна всепоглощающая мысль: «Я отомщу за этот позор. Я отомщу тебе, Ловец! И всем остальным, кто встанет на моем пути».

Вспомнив что-то еще, он в последний момент снова вернулся к трупу рядового Фридриха Мюллера. Снимая с него одежду, он заметил, что на руке убитого есть часы. И теперь он прихватил еще и их. Хорошие часы. Старые, серебряные, швейцарские. С гравировкой на задней крышке: «Дорогому Фридриху от любящей матери».

Зибер подержал часы в руке, потом сунул в карман. Просто так, на всякий случай. Может быть, пригодятся, как лишнее доказательство того, что он теперь Фридрих. И он пошел дальше, как самый обычный немецкий пехотинец.

Он шагал по лесу, и ночь принимала его в свою черную утробу. За спиной догорала деревня, освещая его путь последними отблесками пламени. А впереди была неизвестность.

Он двинулся через лес на север. Туда, где, по его расчетам, проходила новая линия фронта. Он знал, что где-то там, за болотами и перелесками, все еще держатся части 12-го армейского корпуса, окруженного русскими. Он должен был добраться до своих. И когда он доберется, он снова возьмется за охоту на Ловца.

— Я вернусь, — прошептал Зибер, шагая сквозь ночь по подтаявшему и вновь подмороженному снегу, хрустевшему под сапогами. — Я вернусь, Ловец! Ты не уйдешь от меня. Ты не спрячешься. Я найду тебя и уже не промахнусь.