Выжить в битве за Ржев. Том 6 (СИ) - Ангелов Августин - Страница 36

— Суки, — выдохнул Смирнов.

Ловец опустился на корточки, закрыл Косте глаза. Погибшему не было и двадцати лет. Обычный деревенский парень, каких тысячи на этой войне. Он не был героем. Просто крутил руль грузовика.

Смирнов по привычке кинулся искать на трупе документы, но их не оказалось. Видимо, забрали немцы.

— Неважно, и без документов запишем в потери, — сказал Смирнов. — Имя, фамилия и часть известны.

Ловец кивнул, проговорил:

— Похороним здесь. Оставь троих бойцов для похорон. Пусть прикопают его на проталине. Потом нас догонят.

— А Клавдия? — спросила Полина. — Она тоже могла погибнуть…

— Нет, — оборвал ее Ловец. — Она жива. Я знаю.

Полина замолчала, опустила глаза и отошла к остальным бойцам.

— Чодо, — позвал Смирнов. — Сколько времени немцы здесь пробыли, как думаешь?

Таежник обошел поляну по кругу, внимательно вглядываясь в следы. Потом сказал, показывая здоровой правой рукой:

— Ушли не быстро. Ждали отставших. Потом пошли дальше, на юг. Вот здесь немцы сидели, — на бревне и на пне, где рядом снег утоптан, — кто-то курил, кто-то ел. На снегу окурки и крошки хлеба. Вот здесь стояли сани с грузом — тяжелые, с широкими полозьями. А вот здесь стояла Клавдия. Вот ее последние следы. Потом в сани посадили.

— Может, убили ее, как Костю? — спросил Смирнов.

Но Чодо отрицательно покачал головой и объяснил:

— Если бы убили или ранили, то кровь на снегу была бы. А крови нет. И следов ее дальше нет. Ногами не шла. На санки посадили и повезли. Лыжня от санок дальше поглубже. Груза больше.

Конспиративная квартира в центре Вязьмы была устроена с немецкой педантичностью, хоть и находилась в старом здании, одно крыло которого рухнуло еще осенью из-за попадания тяжелого снаряда. Высокие потолки, лепнина на стенах, выкрошившаяся местами, и паркет, который громко скрипел. Впрочем, Анна Петровна Зуева запомнила все скрипучие половицы за три дня, стараясь их обходить. Тяжелые портьеры на окнах, которые никогда не отодвигались, навевали скуку. В спальне стояла большая кровать с горой подушек, — слишком много для одного человека. Но Хорстер в последние дни не оставлял ее одну по ночам.

Штурмбанфюрер Карл Хорстер появлялся на квартире каждый вечер после семи. Он приходил с чувством собственности, которое маскировал для своих коллег под служебную необходимость. Приносил шоколад, вино, даже цветы — тепличные, маленькие, выросшие где-то под стеклом в помещениях с обогревом, пахнущие невесомо и неубедительно. Он ужинал с Анной, расспрашивал о настроении, о снах, о том, как прошел день. А потом, — и это было для нее самым трудным, — он оставался на ночь.

Анна играла свою роль блистательно. Она была актрисой городского театра до войны, и это помогало ей сейчас больше, чем любые шпионские навыки. У нее появились три степени усталости, две степени головной боли и одна — полного изнеможения, которые она использовала в зависимости от того, насколько Хорстер проявлял активность в постели. А в постельных сценах Анна была весьма умелой. И эти умения стали ее оружием. Хорстер быстро привязался к ней, поддавшись плотскому искушению. Ей это казалось очевидным. И потому она надеялась им манипулировать. Он же надеялся использовать ее в своих шпионских играх.

— Вы так восхитительны сегодня, дорогая Анна, — сказал Хорстер, отдавая служанке тарелку с недоеденным супом.

Он сидел напротив за круглым столом, накрытым белой скатертью. На шее у него красовался Рыцарский крест Железного креста с дубовыми листьями. Анна рассматривала награду, улыбаясь краешком губ, и думала: «Сколько же русских жизней стоит эта железка? Десять? Сто? Тысячу?»

— Вы мне льстите, герр штурмбанфюрер, — ответила она, опуская ресницы. — Женщина в моем положении не может быть восхитительной. Только благодарной.

— Благодарность мне не нужна. Мне нужна ваша искренность, — Хорстер отодвинул стул, встал, подошел к окну. Тяжелые бордовые шторы были задернуты, как и всегда, но он все равно поправил их, — привычка человека, который никогда не забывает о снайперах в окнах напротив.

Анна подняла на него глаза. В них не было страха — только легкое недоумение, как у женщины, которую просят о чем-то неприличном, когда они проговорила:

— Я искренна с вами. Насколько это возможно для женщины, которая потеряла все.

— Все? — Хорстер выглядел удивленным. — У вас же есть я!

Она заставила себя улыбнуться. Тепло. Доверчиво. Так улыбаются женщины, которые наконец-то нашли защиту. А про себя думала в этот момент: «Если бы ты знал, Карл, кого ты пригрел на своей груди. Если бы ты знал, как я ненавижу твои руки, твой запах, твой голос. Как я считаю минуты до того момента, когда смогу вымыться после того, как ты уйдешь».

— Я знаю, — сказала она вслух. — И я благодарна судьбе за эту встречу с вами, дорогой Карл.

Хорстер подошел ближе, взял ее руку, посмотрел в глаза.

— Я должен уехать в Смоленск на три дня, — сказал он негромко. — Потому не могу остаться. Выезжаю сегодня в полночь. Вы будете одна.

— Я привыкла, — ответила Анна. — Война разлучает.

— Да. Война. — Хорстер посмотрел на нее долгим, изучающим взглядом. — Я оставлю вам охрану. Два человека у подъезда и служанка внутри. Не выходите на улицу без крайней необходимости. В городе неспокойно.

Она кивнула.

— Я поняла.

Он встал, поправил мундир, прошелся по комнате. Остановился у тумбы, на которой стоял его портфель. Раскрыл его, заглянул внутрь. Там лежали служебные бумаги и какие-то папки. Он взял одну из папок, пролистал, положил обратно. Анна заметила, что эта папка помечена красным: «Sonderaktion 'Jäger» — «Особая операция 'Охотник».

Хорстер перехватил ее взгляд и тут же спросил:

— Вас интересуют мои бумаги, фрау Зуева?

— Меня интересует только моя безопасность, Карл. — Анна зевнула, прикрыв рот ладонью. — Извините, сегодня был трудный день. Раз вы уходите, то я, пожалуй, лягу спать пораньше.

Он кивнул, убрал папку обратно в портфель.

— Спокойной ночи. Увидимся через три дня.

Уходя, он поцеловал ей руку — сухо, церемонно, без страсти. Затем вышел, оставив после себя запах дорогого одеколона и сигарет.

Анна подождала, пока затихнут шаги в коридоре, потом подошла к двери, прислушалась. Охрана, — двое, как и сказал Карл, — переговаривались на лестничной клетке. Но слов было не разобрать. Она вернулась в комнату, села на кровать, сняла туфли, легла. И заплакала. Тихо, почти беззвучно, в подушку, чтобы не услышала служанка, которую тоже приставил к ней Хорстер. Анна Зуева чувствовала себя в мышеловке.

Глава 19

Когда уже над лесом догорал закат, следы привели отряд к небольшой деревеньке. Она возникла впереди из серой лесной мглы внезапно, как только чаща поредела, — десятка два изб, разбросанных по берегу неширокой замерзшей речушки, протекающей сквозь лес. Половина домов превратилась в сожженные пепелища с почерневшими печками, сиротливо торчавшими на месте жилья. Еще несколько изб не сгорели, но стояли разрушенные, с покосившимися заборами и провалившимися крышами. Ни жителей, ни скотины, ни собак, — ни единого признака обычной деревенской жизни. Только черные провалы окон, смотрящих на лес, как пустые глазницы.

Ловец поднял руку. Отряд замер за его спиной на краю леса в густых зарослях молодого осинника. Он достал бинокль, — трофейный, цейсовский, забранный у убитого немецкого офицера еще под Поречной, — и принялся вглядываться в дома на пригорке.

— Тишина в деревне, — прошептал Смирнов, залегший справа. — Словно вымерли все.

— Не вымерли, — Ловец кивнул в сторону дальней избы, где из печной трубы поднималась тонкая струйка дыма. — Видишь, как дым стелется? Значит, протопили наспех на сыроватых дровах. Немцы там.

Чодо подполз ближе. Здоровой рукой он указал на снег перед деревней:

— Вон там следы саней, командир. Обрываются у того сарая с левого края. Свежие следы, сегодняшние. Немцы здесь. И Клава здесь. Я чувствую.