Выжить в битве за Ржев. Том 6 (СИ) - Ангелов Августин - Страница 35

Ловец стиснул зубы. Ему тоже казалось, что Клавдия еще жива. Во всяком случае, он хотел на это надеяться. В то же время, ему представлялось, как связанную девушку волокут по снегу, как она сопротивляется, ее бьют и толкают в спину немцы, а Зибер смотрит и ухмыляется. Но Ловец запретил себе думать об этом. Сейчас главное — это догнать врагов. Остальное — потом.

— Веди дальше, Баягиров — приказал он.

Они вышли на поляну примерно через час. Солнце уже опускалось за деревья, и сквозь плотные облака пробивался лишь мутный белесый свет догорающего дня, который придавал всему вокруг какой-то блеклый вид. Поляна была небольшой, окруженной старыми елями, с прогалиной в центре, где подтаявший снег был утоптан десятками ног. Здесь немцы явно останавливались, отдыхали, перегруппировывались. Отсюда же они и ушли дальше — следы тянулись на юг, в глубь леса.

Внезапно Чодо свернул в сторону, к голым деревьям, где снег был менее утоптан. Там он замер, подняв руку.

— Сюда! — позвал он, показывая на невысокий сугроб у основания старой березы.

Ловец подошел ближе и увидел тело. Оно лежало лицом вниз, руки были связаны за спиной, шинель и гимнастерка на спине пропитались кровью — темной, уже застывшей, превратившейся в бурую корку. На голове — окровавленная повязка.

— Поверните его, — приказал Ловец.

Чодо и Смирнов осторожно перевернули тело.

— Это Костя Сидорчук, водитель, — сразу опознал труп младший лейтенант госбезопасности. — Он вел грузовик, в котором ехала Клавдия.

Лицо Кости было белым, как снег, глаза широко открыты, в них застыл ужас. На груди — несколько глубоких ран, нанесенных холодным оружием. Немцы не стали тратить патроны. Просто закололи, как скотину, и бросили в сугроб.

— Зверье, — прошипел Смирнов, сплевывая. — Нелюди.

— Зачем? — спросила Полина, протиснувшись вперед. — Он же был безоружный, раненый, со связанными руками. Зачем его убивать?

— Потому что немцы решили, что он бесполезен, — ответил Ловец, и голос его прозвучал жестко, металлически.

Место для Полины определили в середине. Но она даже не заметила, как приблизилась к Ловцу и пошла за ним по цепочке, ступая след в след. Он находился перед ней: широкоплечий, собранный, с автоматом на груди и винтовкой Ковалева за спиной. Она смотрела на его спину, на разводы на маскхалате, на грязные сапоги, которые он снял с кого-то погибшего и надел вместо лыжных ботинок, потому что все лыжи отряда сгорели. И, глядя на Николая сзади, она думала о том, как сильно изменилась ее жизнь с того момента, как она встретила его.

Тогда, в Иваниках, он сразу показался ей не обычным красным командиром, не одним из многих, а особым, не таким, как другие. Тогда он представился сначала парашютистом, а потом выяснилось, что он из ОСНАЗа и прислан Угрюмовым с секретным заданием отстреливать немецких офицеров. Во всяком случае, ей тогда говорили о нем именно так. А Николай просто молчал. Воевал молча. Она же чувствовала в нем какую-то тайну. И это обстоятельство сразу начало притягивать ее к нему, словно магнитом. Потому она и сблизилась с ним так легко в Можайске.

Когда Коля неожиданно выручил ее из немецкого плена, то сразу стал для Полины кем-то большим, чем просто объект женского интереса — защитником, опорой, человеком, на которого можно положиться в самой страшной ситуации. А потом была Поречная и разлука. А уже после возникла Клавдия, заставив Полину испытывать боль от того, что она не пошла с Николаем тогда, в тот самый решающий момент, когда он поставил перед ней выбор: оставаться в Поречной или идти вместе с ним в неизвестность. И тогда она выбрала остаться. Сглупила. Теперь же она шла за ним по холодному лесу в опасную погоню за немцами, которые увели Клаву. Его нынешнюю женщину. А на нее, на Полину, Николай в последнее время даже и не смотрел.

«Она забрала его себе, — подумала Полина, и эти мысли снова обожгли горькой правдой. — Да, Клава забрала у меня Колю».

Но она не злилась на Клавдию. Как можно злиться на женщину, которая попала в плен к фашистам, которую ведут под конвоем по ледяным дорогам, которую, может быть, пытают, насилуют и бьют прямо сейчас, пока они идут по следу? Нет, злость у Полины была не на Клавдию. Злость была на эту проклятую войну, которая все перепутала, все перемешала, всех бросила в одну кучу, без разбора, без жалости.

«Ты прости меня, Клава, — подумала Полина. — Прости, что я думала о нем, когда тебя немцы тащили в плен. Прости, что в моей голове были глупые бабьи мысли, пока ты боролась за жизнь. Я не хотела тебе зла. Просто я тоже его люблю».

Она перевела взгляд на Ловца. Он шел, не оборачиваясь, сосредоточенный, напряженный, как струна. Только иногда поднимал руку, заставляя отряд замереть, и прислушивался к лесу вместе с охотником Чодо Баягировым.

«Коля не знает, — подумала она. — Не знает, что я иду за ним, как привязанная, не только потому, что хочу помочь. Он не знает, что я каждую минуту боюсь потерять его из виду. Не знает, что я готова умереть за него, если понадобится, потому что продолжаю любить его, как дура».

Полина видела много смертей. За долгие месяцы войны она насмотрелась на такое, от чего в мирное время волосы встали бы дыбом даже у видавшего виды патологоанатома. Разорванные снарядами тела, обгоревшие дочерна останки танкистов, которые не успели выбраться из горящего танка, молодые ребята с оторванными конечностями, умирающие от потери крови прямо на ее руках, распоротые животы с выпавшими кишками… Она привыкла уже ко всему. Научилась не пугаться при виде смертей, не отворачиваться от мертвых, не плакать над каждым погибшим. Говорят, война притупляет чувства. Полина прочувствовала это на себе, но все равно не очерствела окончательно.

Когда Чодо и Смирнов перевернули тело Кости, Полина стояла в нескольких шагах. Она узнала его сразу — тот самый молодой водитель, который улыбался ей перед выездом из Калугово, когда она прощалась с Клавдией возле кабины ее грузовика. «Не боись, сестра, довезем твою подругу в лучшем виде, куда надо, — сказал этот парень тогда, подмигнув Поле. — Я дороги знаю, не впервой». Она ответила ему улыбкой — дежурной, вежливой, какой санитарки улыбаются всем на войне, чтобы подбодрить бойцов даже тогда, когда те умирают от ран у них на руках.

Теперь молодой шофер лежал на снегу. И его шинель почернела от крови. Полина смотрела на него и не могла поверить, что этот парень, такой живой, такой веселый, такой добродушный, небольшого росточка, — больше никогда не встанет. Никогда не улыбнется. Никогда не скажет: «Не бойся, сестрица, довезем».

«Ну что, Костя, — подумала она, чувствуя, как подступает к горлу ком. — Ты свое дело сделал. Покрутил на войне баранку. А теперь отдыхай».

Она не зарыдала, только тихо смахнула пару слезинок. Она старалась не мешать бойцам. Только стояла в сторонке и смотрела, как Ловец закрывает Косте глаза, как Смирнов обыскивает погибшего в поисках документов, как потом бойцы тащат тело к краю поляны, к проталине в снегу, чтобы наскоро похоронить.

«Господи, — прошептала она про себя, — сколько же можно? Сколько еще будет этих Костей, этих Маш, этих Ковалевых? Когда это все закончится? И закончится ли вообще? А вдруг эта война будет тридцатилетней или даже столетней, как уже бывало в истории?»

Ответа у нее не имелось. Улучив момент, когда все отвлеклись на мертвого шофера, Полина все-таки решилась подойти к Николаю. Даже взяла его за руку.

— Ты любишь Клаву, да? — спросила она тихо.

Ловец посмотрел на нее долгим тяжелым взглядом.

— Я отвечаю за каждого, кто пошел со мной, — он мягко высвободил руку. — И за Клавдию тоже. И за тебя, Поля. За каждого бойца. Это не про любовь. Это про долг.

Полина опустила глаза.

— Врешь ты, Коля, — сказала она едва слышно. — Все это — про любовь. Просто ты сам себе боишься признаться.

Она отвернулась и пошла на свое место в середине построения. А вокруг ветер шумел в голых ветвях берез, да где-то далеко к северу ухали тяжелые орудия, продолжая обстреливать окруженных немцев.