Добить льва (СИ) - Старый Денис - Страница 17

Например, вполне весомым обоснованием для расторжения брака станет то, что Екатерина больше физически не может рожать наследников. А может она на самом деле или не может — это уже вопрос десятый. Мой лейб-медик Блюментрост с поклоном напишет и скрепит печатью абсолютно любое медицинское заключение, которое я ему продиктую.

Можно было, конечно, развестись по сумасшествию жены. Или пойти радикально: публично обвинить её в посягательстве на государственную власть и соучастии в покушении на меня. Но вот последнего делать решительно не хотелось. Слишком много крови и грязи.

И одна из причин моего милосердия заключалась в том, что старшие дочери весьма грамотно и трезво оценили обстановку. Они не то что не винили меня в том, что я отослал их провинившуюся мать под домашний арест в Стрельну — напротив, они были мне искренне благодарны. Девочки в страхе ожидали куда как более жесткой, типично «петровской» расправы: плахи или ледяного каземата. А я сохранил ей жизнь и комфорт.

…Малявка легко соскользнула с банкетки, сделала изящный книксен и упорхнула за дверь — заниматься моими сложными сердечными делами.

С одной стороны, казалось бы, как-то не по-мужски это — императору прятаться за спину маленькой дочери. Но с другой стороны… Я смотрел ей вслед, и в груди росла гордость. Вот если я и видел в ком-то из своего потомства истинно царственную хватку, ледяной ум и возможность уверенно взять в руки тяжелое кормило государства, то это была именно Наталья Петровна.

Да, мой внук, юный Петька Алексеевич, тоже вполне подходил для престола. В последнее время мальчишка взялся за ум и показывал весьма неплохие результаты: в точных науках, в верховой езде, в фехтовании — во всех тех дисциплинах, которые обязательно пригодятся ему на тяжелом поприще русского императора. Но у Наташи… у неё было нечто большее. У неё была душа правителя.

Но тут всё дело в характере, во внутренней силе и в особой, природной харизме. Если бы не эти качества, которые я видел в Наташе, то, откровенно говоря, я бы вообще не знал, на кого в будущем оставлять огромную державу. Но всё же законным наследником по мужской линии был и юридически остаётся мой внук, Пётр Алексеевич. И с этим приходилось считаться.

Отбросив тревожные мысли о престолонаследии, я поудобнее устроился в кресле и продолжил читать томик Монтескьё. Роман про приключения персов в Европе, остроумно высмеивающий европейские пороки, беззаконие властей и церковное ханжество, оказался весьма занимательным.

Я подумал о том, что, будучи императором, без гнева пропустил бы в печать нечто подобное, даже если бы это было написано про саму Россию. Вспомнилась история из моего родного будущего: я всегда считал, что Екатерина Великая в иной реальности совершила огромную глупость, неправильно поступив с Радищевым и его «Путешествием из Петербурга в Москву».

Как по мне, умному монарху нужно было не предавать опале этого пылкого сочинителя и не ссылать его в Сибирь, а напротив — лично возглавить борьбу с описанными им мерзостями. И в казне уж точно хватило бы денег, чтобы сделать эту самую государеву дорогу из Петербурга в Москву более презентабельной, вплоть до того, чтобы выстроить вдоль тракта красивые «потёмкинские деревни».

Ведь тем глупым запретом Екатерина лишь ярко показала всему миру, что она была просвещённой императрицей исключительно на словах и в переписке с французами. А на деле — была готова яростно закрывать глаза на любые пошлости, произвол и внутреннюю ущербность своей страны.

У меня же на этот счет было жесткое правило: ошибаться можно, врать — нельзя. Ложь допустима лишь во благо спасения, и только при условии, что у тех, кто стоит у руля государства, глаза широко открыты, а разум остается абсолютно холодным. Правитель обязан чётко понимать, куда двигать махину империи, чтобы планомерно исправлять всё то плохое, что неизменно, в каждом веке и при любом строе всё равно будет присутствовать в любой державе, а не только лишь в матушке-России.

Я зачитался. Порой искренне смеялся, делая гусиным пером на полях плотной бумаги некоторые язвительные пометки. Ничего, будет и от русского государя ответ Европе! Обязательно будет такой философский и политический труд, что их хвалёный Вольтер от зависти в своих пелёнках обделается!

В массивную дубовую дверь тихо постучали ровно в тот момент, когда я уже отложил французский роман и собирался начать работу. Мне нужно было окончательно подготовить к печати учебник русской грамматики для второго класса — труд, скрупулезно составленный мной по лекалам пособий из моего будущего, насколько я вообще мог их вспомнить и додумать своим нынешним умом, адаптируя под современные реалии.

Кроме того, с минуты на минуту ко мне в кабинет должен был пожаловать сам Леонард Эйлер, чтобы посмотреть на творение рук и головы моих. Я планировал сделать этого гениального швейцарца главным рецензентом всех учебников арифметики и геометрии, которые в скором времени начнут поступать во все новосозданные русские школы.

Русскую словесность и историю я брал на себя, а вот точные науки без Эйлера не поднять. Но посмотреть учебник по словесности — это повод, который не давал математику возможности для отказа.

Переговорить с ним нужно было серьёзно, направить на путь истинный: а он что-то засомневался и засобирался уезжать обратно в Европу. Нужно удержать во что бы то ни стало. Контракт предложенный, видите ли не подходит. Он вольный человек и… бла-бла-бла.

— Входите! — громко сказал я, будучи абсолютно уверенным, что моя личная охрана за дверями абы кого ко мне не пропустит.

Тяжелая створка приоткрылась. Первой в комнату робко заглянула Наташа. А следом за ней, словно бесплотная тень, вошла Маша. Она выглядела измученной: бледное лицо, красные, припухшие от хронического недосыпа и недавних рыданий глаза, растрепанные волосы.

Стоило двери за ними закрыться, как Мария бросилась ко мне.

— Прости меня… прости, душа моя! — выдохнула она, с размаху падая на колени прямо на жесткий паркет и отчаянно обхватывая мои ноги руками. Её плечи судорожно затряслись в рыданиях. — Бесы попутали! Испугалась я… Разуверилась, что такое счастье вообще может быть! Самой любви своей к тебе испугалась, государь! Того испугалась, что если ты при всём дворе объявишь меня своей законной женой, то немедленно найдутся те, кто будет детей моих травить ядами… Как нашего маленького сына вытравили…

Моё сердце болезненно сжалось при упоминании этого страшного горя, от которого мы оба так до конца и не оправились. Я наклонился, крепко взял её за дрожащие плечи и с силой потянул вверх.

— Встань! — приказал я, глядя прямо в её заплаканные глаза. — Встань с колен. Только ли в этом крылась главная причина твоего отказа? Только ли страх за детей?

Она, закусив губу, чтобы сдержать всхлип, судорожно кивнула головой. Вся моя обида, копившаяся эти дни, мгновенно растаяла, уступив место пьянящему чувству облегчения и всеобъемлющей нежности. Я притянул её к себе, прижимая к груди.

— Тогда готовься к свадьбе, моя будущая, единственная и любимая жена, — решительно и твердо сказал я, гладя её по волосам. — А за безопасность нашей семьи я спрошу с каждого так, что небо содрогнется.

Глава 8

Петербург

1 октября 1725 года

Первое историческое заседание Академии наук я открывал лично. В Летнем дворце яблоку негде было упасть от напудренных париков и расшитых камзолов. Русские чиновники уже почти полностью отказались от париков, или собираются это делать, когда волосы чуть отрастут, а то многие на бритые головы носили парики. Так что скоро иностранца и русского уже по этому принципу можно будет отличить.

Поставили стулья, а не скамьи, сделали небольшую кафедру, чтобы возвышаться. Поставили президиум, посадили академиков. Вот… и я тут, среди них затесался. Хотя уверен, что моих знаний хватит, чтобы считаться академиком. Не честных, сложенных из опыта и кропотливой работы многих поколений ученых. Но я теперь император, а это не о честности, не о совести к кому-то абстрактному — это об эффективности и о заботе о реальных, ныне живущих, людях.