Добить льва (СИ) - Старый Денис - Страница 16

Я резко развернулся, вышел из просторного кабинета и, кивнув вытянувшимся во фрунт гвардейцам у дверей, быстрым шагом направился по длинной анфиладе дворца в свои личные покои.

Там, на прикроватном столике, в свете мерцающего канделябра меня ждал недавно привезенный сатирический роман Монтескьё — «Персидские письма». Толстый том в дорогом кожаном переплете. Мне необходимо было отвлечься. Я надеялся на приятное и увлекательное чтиво.

А еще нужно же быть в духе того вольнодумства и просвещения, которое сейчас начинает незаметно, но верно полонить умы европейцев, в том числе и самых передовых русских дворян. Быть может, хитроумный француз Монтескье подскажет мне, как управлять не только империей, но и собственным сердцем.

Я зашёл в свою спальню — просторную, обставленную со спартанской строгостью, к которой я уже успел привыкнуть, и совершенно одинокую. Ну, если не считать расторопной служанки Греты, которая как раз перед моим приходом закончила прибираться и, должно быть, сразу же спинным мозгом почувствовав моё скверное настроение, бесшумной тенью выскользнула за дверь.

Усталость правителя имеет накопительный эффект. Она оседает где-то между лопаток свинцовым грузом. Каждому человеку нужна хотя бы крошечная отрада, а я полноценный, душевный отдых ощущал лишь в тот недолгий период, когда мы ехали с Машей из Крыма в Петербург. Удивительное дело: сейчас, оглядываясь назад, даже сам момент дерзкого покушения на меня как-то сглаживался, бледнел под мощным напором тех ярких эмоций, что подарила мне эта женщина. А это о многом говорит.

Вот и сейчас. Я раскрыл тяжелый том в кожаном переплете, вчитался в строки Монтескьё, пару раз криво усмехнулся его немудрёным французским шуткам. Забавно, но я уже начинаю воспринимать местный юмор более живо, постепенно вживаясь в эпоху и её нравы. Мои размышления прервал деликатный стук в массивную дверь.

В приоткрывшуюся щель показалось широкое, усатое лицо моего верного денщика Корнея.

— Государь, к вам дочь пришла, цесаревна Наталья Петровна, — вполголоса, словно боясь спугнуть тишину, сообщил он.

Как-то ненароком, сама собой, по лицу поползла теплая улыбка и прочно обосновалась на губах. Эту маленькую, не по годам мудрую девочку, в которой уже сейчас чувствовались задатки истинной царственности, я искренне обожал.

Раньше я думал, что Лизка — моя главная и единственная отрада. Но сейчас, нисколько не умаляя любви к неугомонной Елизавете, я видел, что самая младшенькая в моём обширном семействе прочно занимает далеко не последнее место в моей душе.

Дверь распахнулась шире, и в спальню чинно вошла Наташенька в тяжелом бархатном платьице.

— Ваше Императорское Величество, дозволите ли? — ангельским голоском, словно хрустальный колокольчик, зазвенела она, приседая в безупречном реверансе.

— Прекращай чиниться! — я отложил книгу и протянул к ней руки. — Иди сюда, садись рядом. Чем обязан визиту столь занятой прелестницы? Закончились ли на сегодня уроки?

Она забралась на стоящую рядом банкетку, расправила юбки и серьезно посмотрела на меня.

— Батюшка, так ты же сам не даёшь мне в полную силу учиться. Всё бережёшь, как зеницу ока. А я уже совсем не хворая, я уже и в Летний сад гулять хочу ходить, — пожаловалась она, смешно наморщив носик.

— Добро, поговорю с доктором Блюментростом. Послушаем, что этот лекарь скажет, — пообещал я, погладив её по светлым волосам.

— Он скажет, что ты подумаешь. Трясется весь рядом с тобой, боится не угодить. Прям жалко…

Я рассмеялся.

— Ничего… зато как нынче служит! И вакцинацию проводит, и учениками озаботился, вон и школу повитух с Евдокией открывать будут скоро.

И вдруг она посмотрела на меня таким глубоким, пронзительным и серьезным взглядом, что я невольно внутренне съёжился. На меня словно смотрела не моя маленькая дочь, а взрослый, умудрённый горьким опытом человек. На миг, лишь на один сумасшедший миг, в голову закралась невозможная мысль: а что, если она тоже, как и я?..

Но нет. Конечно же, нет. Глупости. Просто мы, родители, в суете дел часто не замечаем взросления собственных детей. Порой не хотим видеть того, что они уже всё замечают и многое понимают. Пытаемся неуклюже оградить их от житейских сложностей, заперев в золотой клетке детства.

— Батюшка, ты сам не свой, — тихо, но твердо сказала Наталья Петровна. — Ты уже два дня как никого не огрел своей тростью. Ты смурной на обедах и на ужинах, ни одного каламбура за столом не высказал. Батюшка… хочешь, я сама поговорю с Марией Дмитриевной?

Если бы я сейчас не сидел в глубоком кресле, то точно плюхнулся бы в него от неожиданности. А если бы у этого кресла не было высокой, надежной спинки, то, наверное, опрокинулся бы навзничь. Это же надо такое заявить!

— Душа моя… но это дела уже взрослых людей, — с трудом нашелся я что ответить, чувствуя себя глупо застигнутым врасплох. — А я взрослая, — ничуть не смутившись, парировала она. — Некому с тобой больше об этом поговорить по душам. Сестры мои совсем обабились, одни наряды да кавалеры на уме. Наташка, племяшка моя, кроме брата своего, Петьки, вообще ничего вокруг не видит. Кто о тебе ещё позаботится, государь?

У меня аж в горле запершило от внезапно подступившего кома. Я растерянно смотрел на эту маленькую девочку в пышном платье, сжимающую ручки на коленях, и решительно не знал, что на это ответить. Вся моя императорская спесь вмиг куда-то улетучилась.

— Какая же ты у меня… взрослая и разумная, — хрипло произнес я, подаваясь вперед и целуя её в лоб. — Спасибо тебе. Но давай эту беду мы всё же сами с Марией Дмитриевной решим. Ладно?

Мне безумно хотелось спросить малявку, почему же она так горячо печётся именно о ней, о чужой, по сути, женщине? Почему, к примеру, как и все дети в её возрасте, она не плачет и не думает о том, чтобы воссоединить родителей? Но я прикусил язык. Посчитал, что какой бы взрослой она ни казалась, какие бы недетские, серьезные государственные вопросы ни поднимала, она всё равно ещё ребёнок. И нечего теребить хрупкую детскую психику.

Сейчас нужно было лишь наслаждаться тем, что это — твой ребёнок. Что среди всего этого придворного фальшивого блеска, интриг и лести она видит в тебе простого, живого человека, а не только грозного самодержца. И это, признаться, пробирало до слёз. Я настолько умилился, что поспешно отвернулся в сторону, делая вид, что поправляю фитиль свечи, чтобы незаметно смахнуть ту одинокую, предательскую слезу, которая вдруг налилась и горячо скатилась по щеке в усы.

— Ну… поговори с Марией Дмитриевной! — сдавленно произнес я, прочистив горло. — Тогда я могу попросить её, чтобы она пришла ко мне в покои на разговор? — глаза девочки радостно блеснули. — Ну попроси! — я развел руками, окончательно сдаваясь.

Маша ведь никуда не уехала. Она по-прежнему находилась в Петербурге. Они с братом Антиохом делили относительно небольшой, но уютный особняк в строящемся районе Невского проспекта. В конце концов, я ведь не отстранил её от государственных дел после нашей ссоры.

Мой указ никто не отменял: я во всеуслышание объявил, что впервые в истории России женщина официально, без каких-либо оговорок, становится государственным сановником. Почитай что министром Просвещения, наравне с лучшими умами Империи. Я доверил ей чисто мужские дела, и отступать от этого не собирался.

Да и вообще, все эти средневековые уходы в монастырь… Я отчаянно не хотел применять это к Катьке. Какой бы моя законная жена ни была, как бы ни согрешила против меня, но всё же она сделала для меня в прошлом крайне немало. Всю свою жизнь положила к моим ногам, хотя её клетка всегда была богато украшена золотом и бриллиантами. Но даже её, виновную, я не собирался насильно стричь в монахини и гноить в сырой келье.

Тем более, теперь у меня имелся, грубо говоря, свой собственный «карманный патриарх» в лице Святейшего Синода. Уж они-то, если я прикажу, обязательно найдут богословскую лазейку и придумают, как официально обосновать наш развод, хотя в строгом православии такого понятия и в помине нет.