Вид с озера Комо - Трижиани Адриана - Страница 74

— Ты это все сама нарисовала?

— Сама, — отвечаю я, складывая руки на груди.

— Не зря ты снова учиться пошла, — говорит папа, — это явно призвание.

Избавившись от обиды на родителей и злости по поводу Ратгерса, я освободила место для счастья. Старую мечту уже не исполнить, зато есть новая. Через год я получу диплом Пизанского университета по архитектуре. Это было предопределено: сложность заказов по линии Лафортеццы все росла и росла, как и мое желание строить новое, так что требовались новые знания и навыки.

— Ладно еще пойти учиться, но жить одной в лесу? — восклицает мама, глядя в окно. — Даже не знаю.

Я показываю на золоченую верхушку собора Святого Андрея, выглядывающую поверх изумрудной полоски деревьев:

— Тут повсюду церкви. Не волнуйся.

— Ага, значит, туда побежишь в случае чего? А представь, что грабитель или насильник заявится в будний день? В соборе-то никого. Такое соседство меня ни капли не успокаивает.

Мамины брови изгибаются зловещими черными треугольниками.

— Мам, дом совсем недалеко от площади. Даже ехать не нужно. Мы пешком дошли за десять минут, — вступается за меня Конни.

— Преступникам и десяти минут хватит, — надрывно голосит мама.

Мы с отцом, сестрой и братом раздраженно стонем. Мама всплескивает руками:

— Никогда меня всерьез не принимаете!

— Это ведь совсем не глушь. — Конни бросает на меня ободряющий взгляд.

— Из всех моих детей ты страннее всех, Джузеппина, — продолжает мама. — Почему тебе нужно все делать в одиночку?

— Потому что тогда я знаю, что справилась сама.

— Значит, в Нью-Джерси ты больше не вернешься, — тихо произносит отец.

Эх, папа, — думаю я про себя, — ты так старался, чтобы я была счастлива в Лейк-Комо. Вечно что-то подправлял, чинил и красил. Хотел превратить подвал в настоящее жилище. Поставил в нашем с Бобби первом гнездышке газовый камин, который я даже не включала. Хобокенскую квартиру я тебе не показала, потому что мечте о ней было не суждено сбыться. Я и залог не внесла. Какая-то другая женщина будет любоваться видом на небоскребы Манхэттена.

Папа обходит комнату, разглядывая домик Монтини от пола до потолка.

— Я рад за тебя, золотко.

Приятнее всего для папы видеть своих детей счастливыми. Он всем пожертвовал ради нас. Он сплачивал семью и обеспечивал наши потребности, задвигая собственные желания подальше. И теперь, видя мою мечту на бумаге и ее воплощение в жизни, он преисполнен радости за меня. Мы оба знаем, что он всегда был на моей стороне. Как выразить словами, что значит для меня его приезд в Каррару, в дом, где я планирую жить до конца своих дней, и одобрение моей мечты, которой непременно суждено сбыться? Слов у меня нет. Я Баратта, а мы не склонны делиться чувствами.

— Эх, был бы я молод, — вздыхает папа. — Хоть помог бы.

— Я надеялась, ты займешься малярными работами.

Папа хлопает в ладоши и улыбается.

— Договорились!

Я буду жить в доме, где родилась под фамилией Монтини моя бабушка. Когда я впервые увидела заснеженный домик бабушкиного детства, внутри поселилось какое-то особое чувство, да так и осталось со мной. Тридцать пять лет я хожу по земле, и однажды мне сказали, что если прислушиваться к своим чувствам, они укажут путь к счастью. Так и вышло. Я вспоминала ферму постоянно — в поезде, на деловой встрече, в кровати перед сном. Не могла отделаться от мыслей о бабушкином доме. Только то, без чего не можешь жить, и нужно нам по-настоящему. Я была уверена, что этот дом мой. Его увядающая красота покорила меня, и, несмотря на ветхость и заброшенность, он чудесным образом продолжал стоять, будто посылая мне сигнал: «Я твой. Я ждал тебя».

— Я думаю, это прекрасное вложение средств, — говорит мой прагматичный брат. — Недорого ведь обошлось?

— Власти подарили мне участок. Я поверить не могла. Со дня смерти дяди Луи удача впервые улыбнулась мне.

— Луи гордился бы тобой. — Глаза мамы наполняются слезами. — Великий был человек.

Диего смотрит на Кэти, она на Конни, та на Джо, а потом все переводят взгляд на отца.

— Вам смешно, как я проживаю свое горе? — возмущается мама.

— Разумеется, нет. Давай я лучше тебя повеселю. Власти Каррары сказали, я могу сама дать название улице.

Мама разглядывает окрестности.

— Логично с их стороны. Тут, кроме тебя, никто и не живет.

— Я собираюсь назвать ее виа Джузеппина Каподимонте. В честь сама знаешь кого.

— Ты чтишь своих предков! — восклицает мама, молитвенно складывая руки. — Все-таки я не совсем ужасная мать.

— Не говори так! — поддерживает маму синьора Страцца, ее новая сообщница. — Ты хорошая мать!

— Эти рисунки нужно повесить на стену в рамочках, — предлагает моя сестра, всегда отличавшаяся хорошим вкусом.

— Отличная мысль! Это произведения искусства.

— Оформить и развесить я помогу, — обнимает меня Анджело.

— А еще говорил, что рамочками не занимаешься, — бросает мама.

Отец бьет себя по лбу.

— Видите, с кем я живу? Она ничего не забывает.

— Не строй из себя мученика, Джозеф Баратта. Вот Лаура меня понимает. — Мама поворачивается к синьоре Страцце: — Матери — семейные летописцы. Мы все сохраняем в своей памяти. А еще обо всех заботимся. Неужели было глупо надеяться, что моя дочь не станет строить дом в какой-то глуши, где ее будут глодать больные бешенством звери?

— Не случится такого, мам. Хотя риск поглощения есть.

Мама косится в окно в сторону леса.

— Дай угадаю. Диким кабаном?

— Радостью. Радостью от жизни на природе, — широко улыбаюсь я.

С улицы доносится автомобильный сигнал. Все бегут к окну. Из фургончика вылезают Конор и Гаэтано с перевязанными бечевкой коробками из пекарни.

— Выходим, народ! Нас ждет экскурсия в карьер! — поднимает зонтик Марина, турагент, обретшая голос.

— Кому cornetto? — спрашивает Конор.

Дети выбегают на улицу и карабкаются в фургон.

— Эти ребята нас раскусили, — одобрительно кивает папа. — Уж мучное мы любим.

Родня вместе с синьорой Страццей обступает Конора и Гаэтано, угощающих всех выпечкой. Мы с Анджело остаемся в доме одни.

— Мне все понравилось. Кроме маминых пророчеств, что в такой глуши меня непременно прирежут во сне.

— Твоя мама не очень оптимистична.

— Даже крайне пессимистична, но я все равно ее люблю. — Я беру Анджело за руку: — Пойдем, покажу кое-что.

Мы поднимаемся по лестнице на второй этаж.

— Вот тут будет кухня, — говорю я и веду Анджело через арку. — А тут спальня.

Вообще-то аккуратно заправленная бархатным нежно-голубым покрывалом кровать говорит сама за себя.

— Хорошее расположение окон. Добавляет воздуха, — замечает Анджело.

— А тут санузел. Красиво, правда? Все из каррарского мрамора.

— Как же иначе, — смеется Анджело. — Но где ванна?

— Ты хочешь ванну?

— Разве можно отмокать в раковине?

— И правда, — улыбаюсь я.

— Тогда найди для нее место. Ты же тут архитектор.

При жизни дяди Луи я рисовала проекты по его указке и следовала требованиям заказчиков. А мысли о том, что нравится мне, отметала напрочь из страха — вдруг не одобрят? Но теперь я могу делать все, что только захочу. Архитектор отличается от проектировщика лишь уверенностью в себе.

— Ты прав, Анджело. Вот тут, прямо под окном, будет большая мраморная ванна, — указываю я на свободное пространство под перекладиной.

— Не так уж и сложно это было, правда? — говорит он и обнимает меня. Похоже, мужчины не могут устоять перед женщиной, которая сама придумывает свой дом. Анджело целует меня в щеки, шею и губы. Его мягкие поцелуи впечатываются в кожу, приставая к ней, как позолота к гладкому мрамору. — Обустраивай все как сама хочешь. Как тебе нужно.

— В моем доме нужен ты.

— Получишь ты своего меня. E la tua vasca da bagno[104].

Слышится настойчивый гудок фургона. Я высовываюсь в окно спальни.