Вид с озера Комо - Трижиани Адриана - Страница 71

Появляется Гульо. Я машу ему. Увидев меня, он как-то выпрямляется. На нем узкие брюки цвета хаки с подвернутыми штанинами, голубая рубашка навыпуск и черные лоферы. Он приглашает меня сесть за столик у окна.

— Хорошо выглядишь, Гульо.

Его густые, коротко остриженные волосы седы, а брови черны, как лакрица.

— Спасибо, что пришла. Мне приятно.

— Хотела поблагодарить за цветы, которые ты прислал на похороны дяди Луи. Мы не знали, куда отправить благодарственную записку. Тебя не так-то просто найти.

— Да ладно. От всей души отправлял. Не нужно благодарностей.

— Удачное у тебя сокращение от фамилии. Гульо прямо звучит.

— Вообще-то это прозвище придумал твой дядя. Сказал, что имя Роландо мне не подходит, я же не кинозвезда. А еще у меня глаза выпученные. Щитовидка слишком активная. От этого глазные яблоки начинают выступать. Будто мячики для гольфа над поверхностью воды. Видишь? — Он шутливо таращится. — Я с семнадцати лет на таблетках. Глаза как у голубя, да еще зоб — вот он и прозвал меня Гулей. Твое имя тоже он придумал сокращать?

— Это начал брат. Он не мог выговорить Джузеппину, поэтому дядя Луи поощрял всех называть меня Джесс. Наверное, считал, что лишь одна женщина в мире могла носить имя Джузеппина, и это его тетя. Иногда и вовсе сокращал до буквы, Джей.

— Твой дядя всегда ухватывал самую суть. Без лишней мишуры.

— Это точно.

— Я тебе очень соболезную насчет дяди и тети. Мы несколько раз пересекались с Лилиан в Майами, ужинали вместе с ней и Луи. Тетя уходила спать рано, а мы с дядей всю ночь играли в карты. Хорошие были времена.

— Не сомневаюсь.

— Ну что ж. Ты сказала, у тебя есть ко мне вопросы. Спрашивай что угодно. Я открытая книга. Я хорошо знал твоего дядю. Получше многих. В основном мы вместе разъезжали — в Вегас, Атлантик-Сити, Майами. Ну и дела вместе вели.

— Дядя жил несколькими жизнями параллельно.

— Разве не у всех так?

Теперь понятно, почему дядя Луи и Гульо дружили. Так всегда у людей, которые мыслят одинаково. Simpatico.

— Надолго тебя упекли?

— На два года.

— А сколько тебе лет?

— Семьдесят восемь. Выйду за пару недель до восьмидесятилетия. Уже предвкушаю. Новый десяток — новая жизнь.

— Выглядишь неплохо.

— Все дело в генах. Хорошие гены ничем не перебьешь. Кури, пей — хоть бы хны. Будто на твои клетки надели защитную оболочку. Эдакий бронежилет. — Он смотрит в окно и щурится от света. — Наверное, ты хочешь расспросить про наши с Луи дела.

— Да, любая информация будет полезна.

Теперь, когда я рассчиталась с правительством США, мне нужна только правда. Денег больше нет, на кону лишь доброе имя дяди Луи и судьба «Мрамора и камня Монте».

— Я ничего не скрыл. Все рассказал на суде.

— Я читала протоколы заседаний.

— Значит, ты уже все знаешь. Я вывел деньги за границу и не указал их в декларации, но мы не собирались бегать от налоговой. Хотели сколотить побольше деньжат, а рассчитаться потом, перед тем как тратить их здесь. Банк выбрали известный в деловых кругах, а оказалось, там все нечисто. Дядя Сэм захотел свою долю сразу, счета арестовали, банк слился, и федералы начали прессовать нас с твоим дядей.

— А ты помог им прижать банк.

— Мы заключили сделку. Я рассказал что знал, дал им максимум информации и получил минимальный срок. И на суде я говорил искренне. Мне правда очень жаль. Будь у меня возможность все переиграть, я бы задекларировал прибыль. Как положено. Дяде Сэму дядино Сэмово. А кесарь пусть нахрен идет, пардон.

— Но прибыль ведь изначально была незаконной. Ее источник — перепродажа мрамора, уже оплаченного покупателями.

— Вопрос пока остается открытым, и в этих делах я копаться не хочу. Скажу одно. Цену устанавливает продавец, так? Он что-то купил, продал другому, а третьего что-то не устроило. Ну и плевать на третьего, пока не мешает. Если покупателя цена устраивает, в чем тут незаконность?

— Логично. Но товар-то краденый.

Гульо складывает пальцы щепоткой:

— Я в жизни воровством не занимался! Только импортом мрамора. И камня. Вот и все.

— А как дядя Луи придумал название «Стильный гангстер»?

— Забавно вышло, — посмеивается Гульо, — это в мою честь. Я бы сам себя так не назвал, но получилось смешно. Дело вот в чем. Тогда были в моде костюмы Джонни Карсона — их так называли, потому что он их рекламировал. Вряд ли ты помнишь этого телеведущего или его костюмы, но, в общем, я носил немнущуюся полиэстеровую двойку, а вниз рубашку из искусственного шелка, тоже немнущуюся. Такие рубашки выпускали в самых безумных расцветках. Просто шик. Без галстука и с расстегнутым воротничком. Торс у меня тогда был как у Джеймса Каана, сам бог велел выставлять напоказ мускулистую шею и грудь Адониса. Видела бы ты меня тогда. Такому и наряжаться необязательно. И вот как-то раз мы собирались в Атлантик-Сити, я ждал твоего дядю у какого-то ресторанчика в Хакенсаке. На мне бирюзовый костюм, рубашка вся в гортензиях или каких-то еще дурацких узорах, и тут подъезжает Луи, высовывается в окошко и говорит: «Одного стильного гангстера с собой, пожалуйста». Поржали, я сел в машину, да и поехали. А фирму назвали «Стильным гангстером», потому что это как прятаться у всех на виду. И думали, что если нас прижучит налоговая, отложенных денег хватит погасить недостачу. Мол, извините, мы тут замотались и забыли, выпишем чек прямо сейчас. Такой вот шаблон заготовили. Хотя нам казалось, что не попадемся, мы ведь исправно платили налоги каждый год без просрочек. Просто они хотели больше.

— Надо было и с заграничных денег заплатить.

— Ты ведь читала материалы дела. Я признал вину, теперь вот мотаю срок, — огрызается Гульо. — Сколько еще мне извиняться? И так тут уже со скуки подыхаю.

— Навещают часто? — спрашиваю я, откидываясь на спинку стула.

— Дочь — да. А сын не очень. Он работает в фармкомпании и не может себе позволить якшаться с преступниками, как он сказал. Ну а я справедливо возразил: «Джио, ты продаешь „Оземпик“ по пять сотен с лишним за шприц-ручку, кто из нас бандит, я или ты?»

— Грустно.

— Дети. Все оставшиеся нервы истреплют. Я бы мог тут, конечно, раскиснуть, просыпаясь каждое утро на матрасе толщиной с вафельку, но я говорю себе: «Ищи радости, Гульо. Найди то, ради чего будешь вставать по утрам».

— Нашел?

Он кивает.

— Утром я прихожу в столовую раньше всех. Беру белую толстенную казенную кружку и наливаю из краника свежего горячего кофе. Добавляю сливки. Два сахара. Размешиваю. Сажусь за столик у окна и потихоньку прихлебываю свой кофе. А когда допиваю, кажется, что мне все по плечу, я дам отпор любому врагу, поборю любую несправедливость. Я снова обретаю веру в себя. Эта утренняя чашка кофе возвращает жизни смысл.

Гульо прощается со мной, ему пора идти работать в тюремном ларьке. Он напоминает певца Фрэнки Валли на прощальных гастролях в Вегасе. Разве что слегка прихрамывает на одну ногу — видать, что-то не так с коленом, бедром или и тем и другим. Но даже это не портит Гульо. Итальянские мужчины тоже болеют и дурнеют, делают ошибки и неправильные выводы, но сохраняют шик, несмотря ни на что.

Выйдя на улицу, я понимаю, что все это время не дышала полной грудью. Газон вокруг тюрьмы бледноват. Казалось бы, в начале весны мир должен оживать, а он какой-то выцветший. С того дня, как умер дядя Луи, я много времени потратила на обдумывание его поступков и мотивов. Он не был мошенником или вором, просто хотел заработать за отведенное ему время как можно больше денег.

Гульо, наверное, деньги дарили чувство значимости, ну или он сильно в них нуждался. У него было много обязательств — хотя бы обеспечивать бывших жен и детей. Сколько же сил нужно, чтобы жонглировать доходами и расходами. Сколько же сил нужно, чтобы бегать от всех, кто охоч до твоих денег. Непростая, должно быть, жизнь. Гульо постоянно менял номер телефона, потому что связывался с людьми, от которых потом предпочитал скрываться. А я пользуюсь одним и тем же номером с тех пор, как завела первый телефон.