Вид с озера Комо - Трижиани Адриана - Страница 36

Я заливаюсь смехом.

— Ну да, не хотела бы. Хотя что это я. Мне ведь пришлось жить с родителями. После развода.

— А дети есть?

— Пока нет, — отвечаю я и тут же ругаю себя. Могла бы сказать и просто «нет».

— Будут еще. И муж будет.

— Вы предсказатель судеб?

— Простой позолотчик, — пожимает плечами Анджело. — Я живу один, потому что женат на своей работе. И мне пора к ней вернуться. — Он помогает мне надеть жакет. — А где именно в США вы жили?

— В Нью-Джерси.

— А где теперь ваш муж?

— Живет у озера Комо. Американского, не итальянского. Тоже в Нью-Джерси, в городке Лейк-Комо. Там красиво. Есть и озеро, и океан. Большая редкость. Мы называем это место Итало-американской Ривьерой.

— Как можно уехать из такого особенного места?

— Не знаю, насколько оно особенное само по себе, но для меня точно. Все мои воспоминания связаны с ним.

— Так почему вы оставили город, который вам дорог?

— Сложно сказать.

Я вовсе не собираюсь вываливать на едва знакомого человека подробности, которыми делюсь с целой армией едва знакомых докторов «Тирами».

— В Италию либо направляются с четкой целью, либо сбегают. Так повелось еще со времен перехода Ганнибала через Альпы.

— Ни то ни другое. Помнится, когда я изучала рисунок в университете, на первом занятии профессор велел нам разглядывать пустой лист бумаги. Брать карандаш не разрешалось. Надо было просто смотреть. Рисовать позволено было лишь тогда, когда поймешь, куда хочешь двигаться.

— А ты знаешь, куда хочешь двигаться? — внезапно переходит на «ты» Анджело.

— Я вгрызаюсь в камень, как cavatori и scarpellini — горнорабочие и каменотесы. Пока не углубишься, не знаешь, что найдешь. А можно никуда не лезть и остаться в безопасности. Наверное, меня такая безопасность не устраивает.

— Как муж мог отпустить тебя?

— Еще вопрос, отпустил ли.

— Забавная ты. Можно тебя проводить? — спрашивает Анджело, открывая дверь.

— Не стоит. Сам же знаешь, где я живу. Только площадь перейти. Если зайти за угол, будет виден мой балкон.

— Знаю, — говорит он, опираясь о потертый дверной косяк. — Видел, как ты делаешь зарисовки на восходе.

Анджело тянет ко мне руку, и я беру ее. Его большая ладонь охватывает мою и легонько сжимает запястье, притягивая ближе. Я поддаюсь. От его прикосновений по коже бегут мурашки. Давно меня так не пробирало. Я придвигаюсь ближе. Анджело пахнет кедром, лимоном и морской солью, как теплый день в Тоскане.

— Когда мы познакомились, ты не пожал мне руку. Почему?

— Сам не понимаю, — отвечает он. — Может, боялся, что понравится.

Анджело притягивает меня к себе и обнимает. После ухода от мужа я скучала по объятиям, но чем ближе Анджело, тем дальше образ Бобби. Анджело скользит носом по моей щеке, пока наши губы не соприкасаются. Он начинает целовать меня. А я растворяюсь в нем.

Но ненадолго.

— Нам не надо этого делать, — говорю я срывающимся голосом, прервав поцелуй.

— Только если я тебе не нравлюсь.

— У тебя есть девушка. Мне пора.

Я выскальзываю на улицу. Лицо обдувает прохладный вечерний ветерок. Я иду к площади так быстро, что со стороны может показаться, будто бегу. Может, и побежала бы, но не хочется выглядеть так, словно я покидаю место преступления, хотя именно это я и делаю. Как же сильно колотится сердце при мысли о тепле Анджело, о его взъерошенных каштановых волосах, о бархатных глазах цвета ночного неба и о настолько сильных и выразительных руках, что позавидовал бы Адам с фрески Микеланджело. Сколько раз я срисовывала руки Адама на занятиях по искусству Возрождения в Монтклерском университете. Как так выходит, что натруженные руки — самые красивые? Приходится напоминать себе, что Анджело несвободен, а для женщин, зарящихся на чужих мужчин, в чистилище приготовлен отдельный котел. Мне должно быть от себя тошно, но я слишком изголодалась.

Вместо того чтобы сразу идти домой, я заглядываю в кофейню «Леон д’Оро» за эспрессо и сдобным печеньем (кого я обманываю, возьму два печенья). Синьорина Ледонне замечает меня и сразу начинает готовить эспрессо. Ого! Я постоянный клиент! Маленькое, но важное достижение в заграничной жизни. Отпраздную его тем, что буду неспешно тянуть кофе из крошечной керамической чашечки, а не заглочу его впопыхах. Все очень культурно. Я поднимаю руку, сложив пальцы в рогатку, в Америке это знак мира, а в Италии так можно попросить два печенья вместо одного.

В кафе забегает пушистая серая кошечка, еще маленькая. Наверное, кого-то из детей с площади. Кошечка ухожена и совсем не боится людей. Из-за черной вертикальной полоски ее мордочка напоминает венецианскую маску. Может, перед нами беглянка с неурочного карнавала? Она трется о барные стулья, а потом быстро исчезает. Явно хорошо тут ориентируется — видимо, тоже постоянная клиентка.

— Il gatto, — качает головой синьорина Ледонне.

— Ваша?

— Нет. Со склона спустилась. Наверное, потеряла мать.

— Какой ужас.

Синьорина лишь пожимает плечами:

— Все приходят сюда в поисках любви.

— Только не я! — вырывается у меня.

— Может, вы ее уже нашли? — подмигивает она.

Я иду по галерее в сторону дома, дожевывая второе печенье. Кошка, что была в кафе, выскакивает откуда-то из-за чаши фонтанчика у подножия статуи Марии Беатриче и увязывается за мной. Я бреду медленно, вся в мыслях о первом поцелуе с Анджело и последнем поцелуе с Бобби. В последний раз Бобби поцеловал меня на парковке у «Томпсона, Томпсона и Томпсона». Может, не хотел заканчивать семейную жизнь на грустной ноте, а может, надеялся переубедить меня страстным поцелуем. Не вышло.

— Иди домой, — говорю я кошке.

Она трется о мою ногу. Я присаживаюсь на корточки.

— Где-то кто-то очень скучает по тебе, — настаиваю я, но кошка только тыкается мордочкой мне в ладонь. — Голодная, да? Фермер сболтнул тебе, что я купила сливки?

Я беру кошку на руки, и она вжимается мне в шею. Мы проходим мимо синьора Пароло, который заведует пекарней.

— Questo gattino di appartiene?[62]

— No, no. Quel gattino giovaga qui fuori da una settimana[63].

Я оглядываюсь по сторонам — хозяев не видно.

— La stavo portando nel bosco[64], — продолжает синьор Пароло.

— Никакого леса!

Перевод на итальянский оказывается не нужен. Синьор прекрасно понимает меня и уходит обратно в пекарню. А кошка впивается когтями в мой свитер, будто бы знает, о чем речь.

— Ладно, малютка, пойдешь со мной.

Взять котенка с улицы — не такое уж судьбоносное решение, но для меня оно значит очень многое. Я всегда хотела завести кошку — думала, что с питомцем стану лучше, добрее. Но у Бобби аллергия, поэтому о животных я даже не заговаривала. А мама была категорически против. Но я не обязана следовать ее правилам, иначе жила бы и дальше в Лейк-Комо вместе с Бобби и уже ждала бы третьего ребенка. Я прижимаюсь к кошке щекой. От нее пахнет тальком.

Магазины и кафе начинают закрываться, и освещение на уровне улицы тускнеет, зато загораются окна верхних этажей. Синьор Пароло поднимается в квартиру над пекарней. Наступает заветный час, когда люди собираются на семейный ужин прямо над заведениями, которые обеспечивают им пропитание.

Я возвращаюсь к себе вместе с кошкой. Назову ее Смоки, как раз подойдет под дымчато-серую шерстку. Открыв банку tonno all’olio[65], даю кошке немного. Смоки жадно ест, а потом сворачивается рядом, когда я сажусь проверять почту. Сообщение от доктора Альберта. «Привыкая к новой обстановке, не подгоняйте себя. Чтобы освоиться и завести друзей, нужно время. Не надо сразу рваться туда, где неуютно и чуждо, но все же ставьте себе цель каждый день заговаривать с кем-то новым. Это поможет завязывать знакомства и обретать новых друзей».