Вид с озера Комо - Трижиани Адриана - Страница 35

У меня были свои соображения о том, кто на озере как живет, но я не торопилась делиться ими с бабулей Би, бабушкой Монте или кем-то еще. Как самая младшая в семье, я понимала меньше, чем брат с сестрой, но старалась все подмечать и запоминать, чтобы был шанс разобраться позже. Этому я научилась у матери, способной припоминать мельчайшие детали давних событий и швыряться ими в ссорах с папой, как гранатами. Предугадать атаки было легко, и меня очень удивляло, почему папа не уворачивается.

— Джузеппина, ты всегда на нервах, — заметила бабуля Би, продолжая мастерски сворачивать макароны ножом; она могла лепить chicadades хоть с закрытыми глазами. — Что тебя тревожит?

Хотя тревоги радости не приносят, на моем лице сама собой появилась улыбка. Ответить мне было нечего: то, что я могла сказать, ей не захотелось бы слушать. Уместнее был бы вопрос, что меня не тревожит. Родители постоянно препирались из-за денег. Их вечно не хватало. Мама работала под началом дяди Луи, но ее многое не устраивало. А папе сообщили на работе неприятные новости, оттого и разыгралась ссора. Рано или поздно они обычно мирились и жили без стычек, пока снова не сталкивались с нехваткой денег. Я мечтала, чтобы мы разбогатели и родители больше не ругались. Будь у нас куча денег, все ссоры бы прекратились. Это уж точно.

— Можешь мне полностью довериться, — сказала бабуля Би.

— Я переживаю, что папина фирма переехала в Буффало. Он говорит, нам придется переезжать туда, где найдется работа.

И чего такого они нашли на севере штата Нью-Йорк, чего не было в Южном Белмаре в Нью-Джерси?

— Вот как? — Бабуля Би оставалась совершенно невозмутимой, и это меня успокоило. — В Нью-Джерси полно страховых компаний. Еще и получше работу найдет. Все хорошо, не волнуйся так.

Бабуля Би катала макароны так быстро, что я не успевала следить за движениями ножа.

— Можно и мне попробовать ножом?

— Когда-нибудь обязательно. Пока твои пальцы еще достаточно малы, чтобы катать без него. Вот когда станут слишком большими, научу ножом. Не так и долго осталось.

Кавателли — это маленькие ракушки теста, почти что трубочки, но не замкнутые до конца. На ложку помещается сразу несколько, и это меня всегда огорчало, потому что съедали их гораздо быстрее, чем мы их готовили. Плоды нескольких часов работы заглатывались за десять минут.

— Мои предки с юга Италии, — с гордостью произнесла бабуля Би.

Она родилась в США, и Апулия была для нее краем грез, далекой страной, где не существовало всех тех удобств, что есть в Америке. Бабушка любила рассказывать о своих корнях и дорожила южноитальянскими традициями, но возвращаться в Италию совершенно не стремилась.

— В нашей семье такую пасту не называют кавателли, — продолжала бабушка, — мы говорим chicadades.

— А почему Каподимонте не используют это слово?

— Потому что они зовут ее кавателли, — улыбнулась бабушка, — а мне нет дела до наших различий, лишь бы все собирались вместе на воскресный обед.

— И тебе не хочется ссориться.

— А зачем? Можно неплохо уживаться, даже будучи непохожими. Баратты и Кашоле — фермеры, а Монте — шахтеры.

— Вы выращиваете продукты, а они их съедают.

Бабуля Би рассмеялась.

— Тебя и это тревожит?

— Со стороны Монте немного тревожит. Мраморную купальню для птиц съесть не получится.

— Это уж точно. Зато можно сидеть на крыльце и любоваться ею. Наблюдать, как там плещутся птички. Окружать себя красотой так же важно, как есть. Порой красота дает больше сил, чем пища.

Студия Анджело напоминает мне о подвале бабули Би. Все инструменты чисты и готовы к использованию. Материалы аккуратно лежат на полках. Везде порядок. Конор и профессор Адиль отступили чуть назад, будто любуясь музейным экспонатом. Анджело берет чистую ветошь и осторожно водит ею по золоченому мрамору, а потом отходит, чтобы мы могли рассмотреть его работу, золото на каменном рельефе.

— Bella? — спрашивает Анджело.

— Si, — отвечаю я.

Анджело Страцца явно черпает силы в красоте.

14. Позолота

Конор предлагает подвезти профессора Адиль до Лукки, где она живет при университете, когда приезжает в Италию, и мы с Анджело остаемся в мастерской одни.

Анджело показывает мне тончайшие листы золота, которые он использует при работе с камнем. Они похожи на странички рассыпавшейся книги, разве что слой золота прекраснее любых слов.

— Сицилийское, — уточняет Анджело.

— На Сицилии я бы тоже хотела побывать.

— Могу свозить.

Он со мной заигрывает? А мне бы этого хотелось? Но не успеваю я ответить, как беседа возвращается в деловое русло.

— Позвольте посмотреть ваши рисунки, — говорит Анджело, вытирая руки о тряпку.

Я покорно отдаю альбом и жалею об этом, как только Анджело его раскрывает. Он внимательно изучает эскиз одного из фонтанов, что я проектирую для Мауро, одобрительно хмыкает и переворачивает страницу. На ней мой автопортрет.

— Кто это?

— Я.

— Не похоже.

— Такой я себя вижу.

— Вы гораздо красивее, чем эта несчастная женщина, — замечает он и листает дальше.

Не могу решить, то ли обижаться на низкую оценку моих художественных способностей, то ли радоваться высокой оценке внешности.

— Я просто экспериментирую, — говорю я в свою защиту, забираю альбом и зажимаю его под мышкой. — Потому это и называется альбом для набросков. Пробую разные задумки.

— Я лишь хотел сказать, что если бы такой автопортрет висел на стене академии, его сочли бы не отражающим реальность, — произносит Анджело, тщательно подбирая каждое слово.

То ли он считает, что мой итальянский недостаточно хорош, то ли рад возможности попрактиковаться в иностранном языке, но я в любом случае чувствую себя невежественной иностранкой. Бездна сомнения в себе поглощает меня. После Бобби я не общалась с мужчинами наедине, и это очень заметно.

— Мне уже пора, — бормочу я.

— В ответ на комплимент положено говорить grazie.

— Grazie.

— Как-то неискренне, — укоряет он, придвигаясь.

— Но я правда… Спасибо! — Когда я нервничаю, то начинаю тараторить. Звучит по-дурацки, даже на итальянском во всем его великолепии: — Grazie, grazie mille.

— Теперь уже перебор, — смеется он.

Я впервые слышу смех Анджело Страццы, и это пробуждает во мне желание. Он наконец начал раскрывать себя подлинного, от чего интерес только разгорается.

— Можно один вопрос?

Анджело складывает руки на груди:

— Отвечу на любой.

— Где вы живете?

— Могу показывать, — говорит он не совсем правильно, но поправлять я не тороплюсь, просто иду за ним следом.

Анджело пересекает мастерскую и открывает дверь, за которой обнаруживается спальня. Я заглядываю внутрь. В скромной белой комнатке лишь простая мебель. Почти что монашеская келья.

— А где живут ваши жена и дочь?

— Я не женат.

Надо слушать внимательнее, когда со мной говорят по-итальянски. Со слов синьоры Страццы я поняла, что Далия — жена Анджело, а Аличе — его дочь.

— Далия со своей дочерью и родителями живет в Серавецце.

— Это далеко отсюда?

— Ну не совсем близко.

— Я думала, вы женаты.

— Нет. Это заветная мечта ее матери, — улыбается он, — да и моей тоже.

— Любой матери, должно быть.

По крайней мере, из тех, кого я знаю. Наверное, самым счастливым днем Филли Баратты был день моей свадьбы, потому что самым грустным она называет тот, когда мы с Бобби окончательно оформили развод.

— А вы замужем? — спрашивает Анджело.

— Разведена.

— Вот как. Значит, вы из этих. Всем желаете счастливого брака, но для себя выбрали другое.

— У вашей мамы отличный дом, только и всего. Там бы хватило места и для вас, и для Далии с дочерью, живи вы там в браке или без.

— А вы бы хотели жить со своей мамой? — спрашивает он.