Вид с озера Комо - Трижиани Адриана - Страница 10

— Чем помочь?

— Ничем, я справлюсь.

У дальнего конца стола забираются на сиденья дети.

— Разве не здорово, что дети уже выросли и сидят со всеми? — восторгается мама. — Малыши, конечно, сладкие, но эти высокие стульчики… Как же я была счастлива, когда выставила наши на распродажу старья в школе Святой Розы.

— Думаю, вы поторопились, — подает голос Диего.

— У тебя новости, Конни? — с надеждой спрашивает мама.

— Нет. Можно даже не ждать.

— От нас тоже новостей не будет. Больше никогда, — машет рукой Кэти, сидящая напротив.

— А вдруг ребенок появится у Джесс? — высказывает предположение Диего. — Так что всю эту пластиковую фигню лучше оставить. Пригодится еще.

Тетя Лил спешит выручить меня:

— Джесс, тебе помочь на кухне?

— Даже не думай, Лил. Сиди, — улыбается мама. — Сегодня бенефис Джузеппины.

Я выдавливаю улыбку.

— Рада отвечать за воскресный обед, как zia Джузеппина.

Дядя Луи вилкой разделяет нежную подушечку равиоли пополам. Прикрыв глаза, пробует кусочек.

— Джесс, ты похожа на zia Джузеппину лишь в одном. Всегда вкусно готовишь подливку.

— Уметь готовить неплохо. Но есть вещи поважнее. Надеюсь, все мои дети и внуки унаследуют хотя бы каплю истовой тетиной веры. У нее были строгие нравственные принципы.

С этими словами мама выпрямляется, как акробаты в основании пирамиды, удерживающие над собой на стульях всю свою семью.

— Носить ее имя и готовить по ее рецептам — большая честь. Нет ничего важнее семьи, — говорю я, раскладывая детям еду.

— Что-то нас я на твоей карте желаний не видела, — еле слышно бормочет мама.

Папа бросается мне на помощь:

— Артишоки просто восторг! Хлебных крошек ровно сколько нужно.

— Спасибо, пап.

— Ты столько сил вложила. Я это ценю. У тебя ведь работа есть и свои дела.

— Вношу посильный вклад. Вы ведь с меня за проживание не берете.

— С родной-то дочери? — встревает мама.

— Не переживайте, скоро подвал можно будет сдать. Я ищу квартиру.

Мама опускает вилку:

— Квартиру? Где?

— В Хобокене.

— В Хобокене?! Монте сбежали из этой дыры, как только хоть немного встали на ноги. Зачем туда возвращаться?

— Филли, это всего в часе езды, — вступается за меня папа.

— Выбор остается за Джесс. Ей уже за тридцать, — добавляет Конни.

— Не труби только об этом на всю округу. Часики-то тикают.

— А мне Хобокен нравится, — подмигивает дядя Луи.

— Хобокен — это не выбор! Это приговор! — беснуется мама.

Отец переглядывается с дядей Луи и тетей Лил. Как бы я ни старалась спасти положение, чека выдернута. Секреты вырвались наружу. Пусть и только три. Италия, Хобокен и занятия с психотерапевтом поданы к столу горячими, как мясное ассорти. Мои решения рассмотрят, наколют и сожрут, как тефтели, ребрышки и куриные бедра.

— Уезжаешь, значит, доча? — говорит папа с грустью.

Я никогда не рассказываю семье заранее ничего важного, потому что мой выбор, как правило, осуждают. Но всего за один сеанс доктор Шэрон преподала мне важный урок: ну и пусть. Утаивать необязательно. Можно отпустить свои тайны, как связку красных шариков к солнцу, и пусть себе летят, ведь главное высказать правду, а куда ее занесет — не наша забота. Скорей бы первое ноября.

— Выходит, уже все решила. И когда переезд? — интересуется мама дрожащим голосом.

— При первой же возможности.

— Ты многое не учла. В Северном Джерси вечно пробки, — брюзжит мама.

Я смотрю ей прямо в глаза и стараюсь говорить как можно тверже:

— Хобокен очень изменился. Там красиво.

— И супермаркеты, говорят, хорошие, — поддерживает меня сестра. — Очень даже приятный город.

— Спасибо, Конни. Пора мне вылететь из гнезда. Правда, не могу припомнить птиц, которые жили бы в подвалах.

Я иду на кухню и возвращаюсь с серебряным подносом, на котором стоят кофейные чашки, блюдца, два графина с кофе разной крепости, сливочник и сахарница. Выходим на финишную прямую воскресного обеда. Тирамису в прямоугольной форме напоминает маленькое футбольное поле, присыпанное какао-порошком. Я помещаю его в центр стола под бурные восторги. Кэти забирает у меня поднос и подает кофе. Я ставлю с обоих концов стола по большой деревянной миске с разными орехами в скорлупе и раскладываю веером щипцы для орехов и лопаточки для извлечения ядер.

— Зови детей, милая, — просит мама.

— Я уже дала каждому по мороженому. Они на заднем дворе, вне себя от счастья.

— Расскажите про поездку-то. — Кэти раскалывает грецкий орех. — Что на повестке дня, дядя Луи?

— Сперва поедем на каменоломню в Каррару. Туда, где я работал. В каком году это было, Лил?

— Не знаю, это было до нашей встречи.

— Значит, в семьдесят первом или семьдесят втором.

— Не позже, мы познакомились в семьдесят третьем.

— Уж я-то не забуду. Когда на городском празднике я увидел тебя в том сарафане, жизнь перевернулась навсегда.

— Да ты одержим, дядя Луи, — улыбается Конни, передавая мужу сливки. — Видишь, как бывает? Всю жизнь женаты и все так же влюблены.

— Это прекрасно, — закатывает глаза Диего. — Думаю, все дело в том, что у них нет детей.

В столовой воцаряется тишина, слышен только хруст крепкого ореха, с которым борется мой отец.

— Мы бы порадовались, будь у нас малыш, — раздается тихий голос тети Лил, — но небеса не послали нам его.

— Я не хотел обидеть. Мне жаль, — искренне извиняется Диего.

— Ну так вот, — возвращается к своему рассказу дядя Луи, — когда я жил в Италии, то чего только в карьере не делал. Сначала транспортировкой занимался. Потом обучили пилить камень. Горнорабочие ничего не боятся. Они всегда на высоте. Буквально. Висят в воздухе на тросах, как акробаты.

— Еще в беготне за юбками попрактиковался, — язвительно добавляет тетя Лил, — цеплял девушек своим ломаным итальянским.

— Вообще-то он и правда серьезно работал, Лил. Ты ведь чуть не умер там, правда, Лу? — спрашивает мама.

— Да, но обошлось. Ради Италии я готов и не такие опасности переживать, — подмигивает мне дядя Луи.

— Мы с Кэти помоем посуду за тебя, — с улыбкой обещает Конни и осушает свой бокал.

— Спасибо вам.

Почему «за меня», если мы все из этой посуды ели, а я еще и готовила? Ну да ладно. Я беру форму с тирамису, отрезаю внушительный кусок и кладу его на тарелку. Интересно, как родные справятся в следующее воскресенье, когда вся готовка, подача и уборка лягут на их плечи. Но это не моя проблема. Я пересаживаюсь поближе к тете Лил и дяде Луи.

— Ты сама готовила? — спрашивает дядя Луи, съев кусочек. — Амаретто ровно сколько нужно — пропитался, но не размок. — Он откладывает вилку и обращается к Конни: — Зови детей! Пришло время волшебства!

— Только чур не учить их итальянским ругательствам! — оборачивается Конни по пути во двор.

— Конни, ты моя племянница, и я тебя люблю. Но ты своими правилами лишаешь жизнь всех красок. Будь проще. Одним из моих самых счастливых дней стал тот, когда дядюшка Майк научил меня слову fongool[16]. Всякий раз, произнося это, я чту его память.

— Нашел способ! — возмущается мать. — Чтил бы лучше его память, разбирая и собирая моторы, как он умел!

— Лу, сделай как просит Конни, — уговаривает мужа тетя Лил. — Это ее дети.

Дядя Луи отодвигает стул подальше от стола. Когда сбегается малышня, он снова садится.

— Кому четвертак? — С этими словами дядя Луи вытаскивает из уха Алексы сияющую новенькую монетку и протягивает ее девочке. Дети визжат от восторга.

— И мне, и мне! — нетерпеливо подпрыгивает Рафферти.

Дядя Луи по очереди щекочет каждому уши и как по волшебству достает оттуда четвертаки. Я собираюсь взять графин на кухню и снова наполнить его кофе, как вдруг Маккензи спрашивает:

— Дядя Луи заболел?

Оборачиваюсь. Дядя свесил голову на грудь. Монетки высыпаются из разжавшегося кулака и катятся по полу.