Моррис и Леонтина Коэны: Единственная в отечественной истории пара разведчиков-нелегалов — Героев Ро - Долгополов Николай Михайлович - Страница 71

допустимые нормы радиоактивного облучения…

Именно многоточие… Из этого далеко не полного перечня понятно, сколь широк был охват разведкой теоретических экспериментальных и производственных проблем создания атомного оружия и каким был ее реальный вклад в решение этой сложнейшей научной и технической задачи нашими учеными. Информация разведки была нужна и важна, экономила не только время, но и деньги, в которых так нуждалась страна в военные и послевоенные годы.

Особенно ценными и своевременными были данные по плутонию. Отец советской атомной бомбы Игорь Васильевич Курчатов признавал, что «до сих пор у нас еще не было ясного представления об этом элементе».

Курчатов полностью доверял полученной информации. Не было случая, чтобы он отверг предоставленные данные как сомнительные или негодные. Все сведения шли в дело и доводились до участников советского атомного проекта.

Не боялся Курчатов и честно признаваться, что полученные данные «заставляют нас по многим вопросам пересмотреть свои взгляды» и указывают «на технические возможности решения всей проблемы в значительно более короткие сроки (курсив мой. — Н. Д.), чем думают наши ученые, не знакомые с ходом работ по этой проблеме за границей (7 марта 1943 года)».

Вторит ему и академик Абрам Федорович Иоффе: «Получаемая нами информация всегда оказывалась точной и, по большой части, всегда полной… Наличие такого совершенного источника информации на много месяцев вперед сокращает объем нашей работы и облегчает выбор направлений, освобождает от длительных поисков. Я не встречал ни одного ложного указания. Проверка всех формул и опытов всегда подтверждает данные материалы».

Если Курчатов в чем-то не сомневался, то задавал уточняющие вопросы. Наши разведчики по возможности доводили их до своих источников.

Очень важным было и соблюдение главного правила разведки — стопроцентной конспирации. Это касалось как работы НТР за рубежом, так и дома. Информация использовалась на атомных объектах. И никаких утечек. С ней знакомился только лично Курчатов. Благодаря этой глубочайшей конспирации спецслужбы других стран пребывали в полном неведении о деятельности советской разведки и тем более об источниках ее информации. Поэтому даже в 1948 году в книге «Когда Россия будет иметь атомную бомбу» американские специалисты дали такой прогноз: «1954 год является, видимо, самым ранним сроком, к которому Россия сможет осуществить проект, подобный нашему собственному хэнфордско-му заводу, и произвести достаточно плутония для того, чтобы создать атомное оружие». Приятное для советской разведки заблуждение, если учесть, что первое сообщение лондонской резидентуры о работах англосаксов по созданию атомного оружия было получено 16 сентября 1941 года. Сколько же всего оппоненты проспали. И поездку Лоны Коэн в Альбукерк, и сообщения нашего друга — немецкого физика-атомщика Клауса Фукса. Да еще много-много чего.

Приведу и слова лучшего британского исследователя в области разведки Филиппа Найтли. Кстати, именно его из многих желающих выбрал в качестве собеседника для своего, по сути единственного, интервью британской прессе Ким Филби. Считал Найтли не только знающим, но и относительно объективным журналистом. Вот мнение Филиппа Найтли о героях этой книги: «Надо сказать, что пара Крогеров является, конечно же, наиболее эффективной из всех, известных в истории разведки».

Подтверждает высокую оценку нашей разведки, пусть и сквозь зубы, ненавидевший нас американский политический деятель, писатель, основатель Национального центра журналистики Стэнтон Эванс. Автор написанной вместе с Гербертом Рамстейном книги «Секретные агенты Сталина: Разложение правительства Рузвельта» знает, о чем говорит: «Советская разведка была намного мощнее нашей… Мы вели заведомо проигрышную игру, причем это происходило очень долго. Мы были овцой в волчьей шкуре. Потребовалось много времени, для того чтобы мы перестали быть этой овцой». Спасибо за признание, мистер Ястреб американской политологии.

Цель этой книги вовсе не в том, чтобы скрупулезно подсчитывать, кто внес наибольший вклад в создание первой советской атомной бомбы. Невозможно положить на весы и измерить усилия и достижения ученых и разведчиков с их зарубежными помощниками. Нельзя препираться по поводу того, чья чаша весомей. На мой взгляд, окончательное соотношение пятьдесят на пятьдесят было бы справедливо.

Приложение 4

КУРЬЕЗ? УДАЧА? СЛУЧАЙ?

Герой России, атомный разведчик и историк научно-технической разведки Владимир Борисович Барковский о так и не разгаданной тайне:

«У разведки тоже есть неразгаданные загадки. Осень 1944 года. В Генеральном консульстве Советского Союза в Нью-Йорке череда посетителей. Как же все изменилось с лета 1941-го, когда американцы заходили сюда нечасто. Тут и антисоветская истерия, не затихшая в Штатах даже после нападения Гитлера на СССР, неудачи на фронте и неверие в нашу победу, да и просто боязнь: вдруг заметят и запишут в шпионы.

А в 1944-м исход войны ясен, мы — союзники, и люди даже взглядов совсем не левых приходят поздравить с победами на фронте. Есть и те, кто хотел бы решить свои проблемы, узнать о родственниках с русскими корнями, сражающимися в Красной Армии. Тут дежурному дипломату, направляющему из вестибюля людской поток в нужные им консульские кабинеты, не до того, чтобы рассматривать и запоминать посетителей.

А после напряженного дня на своем столе дежурный дипломат вдруг видит пухлый пакет, адресованный послу Андрею Андреевичу Громыко. Что за письмо? Как письмо попало на стол? И от кого оно — нет на пакете обратного адреса. Наверно, посетитель торопился, просто оставил конверт. И дежурный, как и принято, передает его вице-консулу.

В пакете важная информация о ведущихся в США работах по созданию атомной бомбы. В московском Центре ее изучили с интересом. Она точно подтверждает данные от надежного источника в Лондоне и содержит некоторые неизвестные разведке сведения.

Приказ из Москвы понятен: во чтобы то ни стало установить автора письма. Но происходит нечто невообразимое, в разведке немыслимое. В консульстве появляются еще три пакета, содержащие не менее важное, чем в первом. Все наблюдения ни к чему не приводят. Правда, однажды удалось заметить, что пакет приносит вроде бы женщина. С ней попытались заговорить, но дама молча удалилась. На улице сразу исчезла.

Не могла же раствориться! Но растворилась. В Центре — негодование. Требования найти: из сообщений понятно, что возможности доброжелателя чуть не безграничны. Резидентура взялась за работу, привлекли ученых из Москвы. И бесполезно. Письмо составлено так профессионально, умело, что не понятно, в каком исследовательском центре или лаборатории трудится доброжелатель. Или доброжелательница? Загадка осталась неразгаданной.

Однако через какое-то время, уже после войны, его, это был все-таки мужчина, нашли. Связались. Но к тому времени наш добровольный помощник сменил место работы. К атомной бомбе прямого отношения больше не имел».

Подробно об этой необычнейшей истории рассказал Владимиру Барковскому атомный разведчик Леонид Квасников, работавший в США заместителем резидента по линии научно-технической разведки. А Владимир Борисович — мне.

Приложение 5

Указ от 23 сентября 1969 года

Ее Величества Королевы Великобритании Елизаветы II о помиловании Питера Крогера

На восемнадцатом году своего правления королева объявила:

«Мы, Елизавета Вторая, Божьей милостью Королева Соединенного Королевства Великобритании и Северной Ирландии и других владений и территорий Содружества Наций, Защитница Веры, обращаясь к губернатору Нашей тюрьмы в Паркхерсте и ко всем заинтересованным лицам в отношении Питера Джона Крогера, который 22 дня марта месяца 1961 года Центральным Уголовным судом был признан виновным в тайной передаче сведений в нарушение Статьи 1 Закона о государственной тайне от 1911 года и был приговорен к двадцати годам тюремного заключения, всемилостивейшее объявляем, что, принимая во внимание некоторые обстоятельства, представленные на высочайшее рассмотрение, мы соблаговоляем простереть Наше милосердие и прощение на поименованного Питера Джона Крогера и даруем ему помилование и освобождаем его от оставшегося по вышеизложенному приговору срока наказания на день двадцать четвертого октября 1969 года: