Моррис и Леонтина Коэны: Единственная в отечественной истории пара разведчиков-нелегалов — Героев Ро - Долгополов Николай Михайлович - Страница 2

Здесь все наиболее значимые и допущенные к печати отрывки из нее. Убавить ни в коем случае нельзя, прибавить — можно, но обязательно только документальные, точно зафиксированные факты, а не бредни из Интернета.

Условия приняты? Тогда начинаю.

Командир «Волонтеров»

Моррис уже стар, он явно болен, устал. Как вообще Коэн добрался до своих восьмидесяти четырех? Ведь балансировал на лезвии ножа десятилетиями и однажды был выдан предателем: в итоге приговорен к двадцати пяти годам, из которых почти девять лет отбыл в тюрьмах строгого режима Ее Величества королевы Великобритании.

Какой же он? Я ждал встречи с ним долго: хотя разрешение было получено, однако разведчик болел, почти умирал, но вырывался из цепких объятий костлявой. И вот он передо мной — Моррис Коэн, Питер Крогер, Педро Санчес, Израэль Ольтманн, Бенджамин Бриггс, Луис… единый в бледном своем лице. Сухощавый, скромнейший, аккуратно одетый, седой как лунь и опирающийся на палку старый человек, которого с привычной бережливой строгостью поддерживает под локоть крепкая медсестра.

Дорогой мой Луис, неужели собственной жизнью я обязан частично и вам? Без вас с Леонтиной сколько бы еще предстояло мучиться «Бороде» — нашему гению Игорю Васильевичу Курчатову — над собственной атомной бомбой, а янки ждать не собирались. Хиросима, Нагасаки, а потом, может быть, и Москва? Да, при таком раскладе я мог бы и совсем не родиться в 1949-м.

Был уверен, что вы живете где-нибудь за городом на служебной даче. А мы оказались соседями: пять минут ходу — и я в вашей квартире близ Патриарших прудов. Дом нестандартной постройки, нелюбопытный лифтер при входе, медсестра, знающая, кто и зачем заглянул.

Бедной жены вашей, Леонтины, или Лесли, как ее называли в разведсводках, уже нет. Но квартира хранит то тепло, которое оставила после себя Лона, умершая от рака в 1992-м. Всюду портреты и снимки улыбающейся Хелен. Иногда чудилось, что хозяйка дома вот сейчас, через минуту, вернется из булочной на Малой Бронной. Домашние тапочки у кровати. Красивые женские вещи на привычных местах дожидались ненадолго, на часок, отлучившуюся Хелен. А Моррис говорил о ней на своем интеллигентном английском только как о живой: «Хелен считает…»; «Вы же знаете, какая она всегда рискованная»; «Хелен уверена…» Рассказывая о жене, называл ее всякий раз по-разному: Ле-онтина, Лона, Хелен, Лесли. Такое у нелегалов, меняющих имена и оперативные псевдонимы, бывает часто. Прошу прощения и я. Приходится в разных главах книги называть Морриса и Лону Коэнов их легендированными псевдонимами — Питер и Хелен Крогеры.

Моррис не был рабом своей любви. Объединяло их чувство светлое и взаимное. Он очень тяжело переживал ее уход. Иногда казалось, что уйдет и сам прямо сейчас. Но его вытягивали и вытянули из депрессии. И он величайшим усилием воли выдержал. Хотя, понимаю, иногда жить не хотелось. Российские коллеги из Службы внешней разведки заботились о нем трогательно. Вежливые, вышколенные медицинские сестры дежурили в квартире в три смены, и он общался с ними на своем ломаном, так и не выученном русском как с добрыми знакомыми. Пару раз в неделю обязательно навещал Сергей — офицер-куратор из Службы, разговаривающий с Моррисом на безупречном английском. Чтобы успокоить Коэна, он и сейчас с нами. Если нужно помочь, перевести — Сергей рядом.

Экскурсия по квартире с комментариями Коэна: фото разведчика Абеля — Фишера и чуть менее знаменитого его коллеги Молодого — Лонсдейла. Волею судьбы Моррису довелось работать и с тем и с другим. Рядом, в рамочке, Юрий Андропов. Портреты Лоны и Морриса, написанные «товарищем из нашей Службы», как впоследствии узнал — художником и разведчиком Павлом Георгиевичем Громушкиным.

И вдруг — веселые, цветастые стенные газеты с заголовками: «Здравствуйте, товарищи Питер и Лесли!» и «Поздравляем с праздником, дорогой Питер!». Открытки, приветствия от школьников — максимум пятиклассников. Это не забывали Крогера внуки и правнуки тех российских чекистов, с которыми он рисковал за кордоном. Несколько академическая, суховатая квартира согревается теплом, которого Питеру, наверное, все равно не хватает. Книги в основном английские, изредка — на русском. Для большинства читателей в них история разведки, для Морриса — его собственная. Опираясь на палку, достает фолиант, другой: «Вот пишут, что Икс сделал то-то. Не совсем так…» Или: «В Америке до сих пор верят, что… Пусть они остаются при своих заблуждениях».

Потом пошли воспоминания о гражданской войне в Испании. О товарищах, которых уже нет. Характеристики точны, я бы сказал — хлестки… Несколько человек из интербригады еще были живы, и кое с кем Коэн вел переписку: создавался Музей памяти интернационалистов. Один ближайший друг по гражданской войне в Испании хотел было приехать, но внезапно замолчал, пропал. У Морриса, едва ли не в первый и последний раз за ту встречу, на глазах — слезы. Похоже, друга больше нет. Они вместе воевали, ходили в атаку. Фашизм, Франко, интербригада.

А мне эгоистично хочется, ну не терпится задать вопрос, который и задаю, правда, в самом конце четырех часов беседы:

— Моррис, так все-таки атомную бомбу выкрали вы с Лоной?

Коэн молчит, подбирает слова:

— Нет, я бы так не говорил. Мы не были физиками, математиками, знатоками. Просто Лона сумела передать нашим товарищам материалы, которые собрал в атомной лаборатории Лос-Аламоса ученый-атомщик «Персей».

Кто такой «Персей»?

Кто же такой «Персей»? Тогда подлинное имя этого человека, так выручившего Курчатова, оставалось тайной. Появилась у нас в России книга, где вроде бы давался «толстый намек» по этому поводу. Коэна публикация здорово рассмешила: ни на грош истины. Впоследствии выяснилось, что действительно — «утка».

— Ну так где же правда, Моррис?

Пожатие плечами. Удивленный взгляд через лупу на длиннющий, крупным шрифтом набранный список моих вопросов: неужели непонятно, что ответов не последует? И тут же уход в сторону: повествование о трудном детстве в Бруклине, об отце — сначала уборщике улиц, потом торговце овощами. О работе учителем и сложных экзаменах на эту должность, когда его, коммуниста, упорно пытались завалить.

В разговоре он, несмотря на годы, показал себя мастером больших «уходов», что подтвердили и три старших офицера из Службы внешней разведки, чинно расположившихся на широком кожаном диване в гостиной. Как внимательно они слушали Морриса. И, судя по реакции, очень многое из Коэном рассказанного стало для них откровением.

Да, все-таки Моррис рассказал мне немало.

— Вы знали того ученого лично?

— Естественно. Познакомились в Испании, где мы оба воевали против Франко.

(Здесь Моррис лукавил: «Персей» в Испании по молодости лет не воевал.)

— Он американец?

— Да.

— Скажите, а он что, входил в группу «Волонтеры», которую вы организовали в США?

— Откуда вы взяли это название? Да, у нас были люди, антифашисты, безвозмездно, без всяких вознаграждений помогавшие СССР. Но при чем тут «Волонтеры»?

(Так называли эту группу в советской разведке, о чем уведомлять Коэна было совсем не обязательно. Филби и его друзья тоже в свое время удивились бы, узнав, что в СССР они стали известны как «Кембриджская пятерка».)

— Кем был «Персей» по профессии?

— Вот он-то был физиком.

— Как же вам удалось на него выйти? Ведь весь персонал лаборатории в Лос-Аламосе был засекречен и находился под надзором.

— «Персей» сам обратился ко мне (нет, сначала совсем не к Коэну. — Н. Д.) с просьбой вывести на русских: знал, что я служу в «Амторге» (Советско-американская акционерная компания, учрежденная в Нью-Йорке и там работавшая. — Н. Д.). Посоветовался с нашими, и прямой разговор поручили мне. Говорили мы в нью-йоркском ресторане «Александер», продолжили в маленьком магазинчике. Он даже обиделся, когда я упомянул о долларах.