Ровнин. Тетралогия (СИ) - Васильев Андрей - Страница 265

– Мне можно, – усмехнулась Веретенникова, – уж поверь. А если предъявить хочешь… Кто сейчас за старшего у вас тут? Микита или Глухой? Я и того и другого еще стремящимися помню. Пошли к ним и там поговорим.

– Микиту лет пять как прикопали, – в голосе ее собеседника уважения было все больше и больше, – он с шерстяными за этот рынок закусился, вот они стрелка и наняли. А Глухому еще треху мотать. Сыч у нас сейчас за старшего.

– Жалко Микиту, правильный вор был, – чуть запечалилась уборщица. – Сыч, Сыч… Нет, не помню такого.

– Да и ладно, – мужичок поправил бейсболку, – и так все ясно. Ты прости, мать, не в ту сумку этот стервец залезть хотел. Бывает.

– Либо делай как надо, либо вообще не делай, – строго глянула на воришку тетя Паша. – А если еще раз поймаю, закатаю на пятерик, причем к такому хозяину, что ты весь срок репейником серить станешь. Лично договорюсь!

– Уважаемая, а ты чего на рынке хотела‑то? – После крайней фразы картинка в голове мужичка наконец сложилась, то есть он понял, кто перед ним стоит, и от того ему явно стало значительно легче. – Фрукты‑овощи или мяска? Ты скажи, мы мигом спроворим. Со всем уважением!

– Без надобности, – отказалась Павла Никитична. – Лучше вот мне что подскажи: тут у вас где‑то одна моя товарка семечками промышляет. Сама вся в черном, рожу не кажет, торгует задешево и стакан с горкой всегда насыпает.

– Я семечку не ем, – сообщил ей вор. – От нее зубы чернеют, а у меня их и так осталось немного. На Сусумане кум частокол подравнял за родимое отрицалово.

– Знаю такую, – вдруг сообщил один из сопровождавших его крепышей. – Она с той стороны рынка сидит, там, где варенье продают. Все так и есть – за пятак стакан насыпает. С нее вроде даже долю не берут, вроде как не за что.

– Проводишь, – велела ему уборщица. – Давай шагай, чего встал?

Отбойщик глянул на своего старшего, тот кивнул, а после приподнял бейсболку, как бы свидетельствуя почтение нечаянной собеседнице.

– Теть Паша, а что такое «литавры»? – тихонько спросил у своей спутницы Олег. – Ну, с которой что‑то снять надо?

– С которых, – поправила его та. – Титьки это. Для хорошего вора высший пилотаж у трезвой бабы с шеи цепочку подрезать или, еще лучше, колье. Это только в кино такие штуки запросто делаются, а в жизни – иди попробуй.

– А «балка»?

– Внутренний карман.

– И еще. Вот «мотыля мыть»…

– Пьяных обирать. – Веретенникова недовольно глянула на Ровнина. – Н‑да. Не только у деловых все по женскому половому органу пошло, но и у нас тоже. «Музыка» есть основа основ, она как таблица умножения. Все понимаю, у нас своя специфика, но базу‑то тоже знать надо? Вот закончим с белым волком, займусь твоим образованием.

– Пришли, – пробасил провожатый, показав на рядок старушек, притулившихся близ рыночной стены. – Вон она, видите? Ближе ко входу.

– Спасибо, милок, – хлопнула его по плечу старушка. – Свободен.

И верно, Олег сам уже заприметил ссутулившуюся фигуру, одетую во все черное и с лицом, скрытым платком. Пайрика сидела на раскладном стульчике, а перед ней стоял полупустой мешок с семечками, в середину которого был воткнут граненый стакан.

– Вот интересно, она этот мешок каждый день сама домой таскает? – изумился Ровнин. – Он же тяжелый.

– Поверь, если еще и тебя в него посадить, то она даже не заметила бы, что вес увеличился, – сообщила ему Веретенникова. – Ладно, пошли поглядим на театр одного актера. Точнее, актрисы.

Она неспешно подошла к торговке, зацепила из мешка одну семечку, лихо ее щелкнула, сплюнула шелуху и поинтересовалась:

– Почем торгуешь?

Замотанная в черное женщина показала ей раскрытую пятерню.

– Что же так дешево? Товар‑то хороший.

В ответ торговка только пожала плечами, мол, «ну вот так».

– И за привес ничего не берешь, выходит? Ты же не только семечки покупателям отсыпаешь, но и кое‑что еще. Кому горя‑злосчастья отвесишь, кому хворь из тех, что денек‑другой от жизни отщипнет. Так же?

Голова продавщицы поднялась вверх, вот только против ожидания Ровнин лица пайрики не увидел, его надежно скрывал черный платок, который на деле оказался неким подобием монашеского капюшона.

– Фируза, только не начинай бубнить что‑то неразборчивое и делать вид, что меня не узнала, – неожиданно добродушно посоветовала пайрике Веретенникова. – Мы обе в курсе, что это не так. Ты вот что – попроси кого‑нибудь за своим товаром приглядеть и за мной ступай. Хочешь не хочешь, а пообщаться придется. Ты меня знаешь, я же все равно своего добьюсь.

Торговка помедлила несколько секунд, а после поднялась со своего стульчика.

– Вот и славно, – одобрила ее поступок уборщица. – Вон там, если через дорогу перейти, маленький парк есть, как по мне, так лучшего места для беседы не найти. Идем?

Пайрика кивнула и первой зашагала к выходу с прирыночной территории.

Парком то место, куда пришли представительница восточной нечисти и два сотрудника отдела, назвать, конечно, было трудновато. Нет, возможно, в не столь давние советские времена тут днем прогуливались мамы с колясками, а вечером – романтически настроенные парочки, но сейчас ни тем, ни другим тут делать было нечего. Судя по запахам, куче битых бутылок, картонным коробкам и грудам мусора, это место облюбовали для своего проживания бездомные, которые летней порой съезжались в Москву со всей страны. Зимой – нет, в холодное время года они предпочитали отправляться туда, где потеплее, но вот летом столица, с ее бесчисленными рынками и вокзалами, где всегда можно было что‑то стянуть или даже заработать, манила их невероятно. Мэрия, конечно, пыталась заверить горожан в том, что вот‑вот – и она решит эту проблему, но пока слова с делом, увы, расходились.

Впрочем, оно было и к лучшему. Здешние обитатели на место ночевки еще не прибыли, добывая в поте немытого лица хлеб насущный, а местные жители сюда не совались, зная, что это не лучшее место для прогулок. Ну разве что только какой прохожий, которому приспичило справить нужду, мог заглянуть под сень деревьев, но сейчас и таковых тут не наблюдалось.

– Фируза, ответь мне только на один вопрос – зачем? – поинтересовалась у пайрики Павла Никитична, прислонившись плечом к стволу высокого дерева. – Ты же спокойно жила все эти годы. Да, творила кое‑что неправильное, но меру знала. И тут – нате вам.

Женщина, закутанная в черное, издала некий клокочущий звук, из которого Олег не понял ничего.

– Мы же договаривались обойтись без горлового пения, – поморщилась Веретенникова. – Не разочаровывай меня. Я понимаю, что уже сделанное добро ничего не стоит, но все же напомню, что тогда, много лет назад, ты в живых осталась только благодаря мне. Это я убедила Аркадия не убивать тебя вместе с Бериной и Ковкаб, поскольку верила в то, что ты не такая, как они. И что ты тогда тех женщин не трогала. Ни тела их, ни души.

– Я их не трогала. – Голос у пайрики оказался низкий и скрипучий, из числа тех, которыми хорошо детей пугать, чтобы те быстрее засыпали. Правда, если его совместить с внешним видом собеседницы тети Паши, то велика вероятность, что результат может оказаться обратным, возможно, даже совмещенным с совсем уж неприятными мокрыми последствиями. – Это правда.

– Ну так с чего же ты сейчас принялась людей кромсать? – продолжила Павла Никитична. – И сразу – я во «внезапно» и «вдруг» применительно к таким, как ты, не верю. Слишком давно ты на свете живешь, у тебя есть и опыт, и умение себя в руках держать. А значит, имеется причина, по которой ты решила кровь людскую лить, и я хочу ее знать.

– Ты постоянно что‑то хочешь, человечица, – проскрипела старуха в черном, – и все время делаешь так, что выгода достается только тебе. Даришь голодному черствую крошку, а цену после берешь как за целую лепешку. Или я неправа?

– У нас говорят – дорога ложка к обеду, – даже не подумала смущаться тетя Паша. – Ты осталась жива – этого мало? Это крошка? Нет. И разве после я к тебе приходила и предъявляла счет? Тоже нет. Мы с той ночи не виделись ни разу. Тебя не тревожил никто из моих коллег, хотя повод, пусть даже маленький, на то был. И сейчас вместо того, чтобы просто уничтожить тебя, я веду этот разговор. Я пытаюсь понять, зачем ты убила тех людей. Или, если точнее, кто тебя надоумил это сделать. Ведь все так? Был же некто, заставивший тебя встать на путь крови?