Я приняла роды у любовницы мужа! (СИ) - Соболь Елена - Страница 5

— Не переворачивай.

— Нет, Гордей. Это ты не переворачивай. У тебя трое дочерей. Трое живых, умных, прекрасных детей. И тебе все равно было мало. Так мало, что ты пошел и сделал себе сына на стороне.

— Я люблю своих дочерей.

— Но хотел сына сильнее, чем был готов признать.

Он сжал челюсть.

Потом сказал:

— Да.

Я закрыла глаза.

Все.

Конец.

Не брак.

Не этой сцене.

Конец последней внутренней надежде, что я, может быть, преувеличиваю.

Что он не про это.

Что во мне просто говорит уязвленное самолюбие.

Нет.

Он и правда все эти годы носил в себе эту темную мужскую жажду продолжения через сына.

А я была домом, в котором это желание не исполнилось.

— Убирайся, — сказала я.

Он даже не пошевелился.

— Нет.

Я открыла глаза.

— Что?

— Я никуда не уйду из собственного дома. И ты тоже не будешь делать резких движений, пока мы не решим, как жить дальше.

Я уставилась на него.

Потом медленно повторила:

— Как жить дальше.

— Да.

— С любовницей и младенцем?

— С семьей.

Меня затошнило почти физически.

— Ты ненормальный.

— Нет, Влада. Я как раз очень нормальный. В отличие от тебя сейчас.

Вот оно.

Началось.

Не мужская вина.

Не раскаяние.

А перевод конфликта в мою эмоциональную нестабильность.

Я смотрела на него и понимала: Гордей Волков не пришел просить прощения. Он пришел “урегулировать”.

С минимальными потерями.

Для себя.

— Ты хочешь оставить меня женой при официальном фасаде, а там держать сына и его мать отдельно? — спросила я очень тихо.

Он ответил не сразу.

Но ответил:

— Я хочу, чтобы девочки не платили за взрослые ошибки разрушением жизни.

Какая безупречная формулировка.

Какая ровная.

Какая чудовищная.

— То есть да, — сказала я.

— То есть я предлагаю взрослое решение.

— Нет. Ты предлагаешь мне стать удобной дурой.

— Я предлагаю тебе не ломать все сгоряча.

— Сгоряча? Девять месяцев, Гордей. Девять. Ты врал мне почти год. Она выносила тебе сына. А теперь ты хочешь, чтобы я оценивала это как временный кризис управления?

На секунду я увидела на его лице раздражение.

Настоящее.

Не маскированное.

— Не надо превращать все в базар.

— А во что надо? В закрытую сделку? В семейное совещание? В переговоры между акционерами? Господи, ты вообще слышишь, как у тебя все устроено?

Он шагнул ко мне.

— Я слышу одно: ты сейчас в состоянии, в котором можешь разрушить жизнь не только себе, но и девочкам.

— Ты ее уже разрушил.

— Нет. Пока еще нет.

И я поняла:

он действительно верит, что до окончательного разрушения еще есть пространство.

Что я могу встать обратно в красивую позу жены заммэра, закрыть глаза, проглотить сына, любовницу, унижение — и семья как конструкция продолжит стоять.

Меня охватила такая ледяная ясность, что голос стал почти спокойным.

— Я подаю на развод, — сказала я.

Он посмотрел на меня очень внимательно.

— Нет.

Вот так просто.

Как будто отменил совещание.

Я даже почти улыбнулась.

— Ты, кажется, что-то путаешь.

— Нет. Это ты сейчас путаешь эмоцию и решение.

— А ты путаешь силу с правом.

Он подошел еще ближе.

Высокий.

Тяжелый.

Опасный.

До боли знакомый.

— Влада, — сказал он тихо. — Не делай того, о чем пожалеешь.

Я подняла на него глаза.

— Я уже жалею.

— Что слишком долго думала, будто тебя можно любить до нормального мужчины.

--

Глава 4

В тот день я не поехала на развод сразу.

Это была бы слишком красивая версия событий.

Обманутые жены в романах часто обладают завидной ясностью уже на вторые сутки: вот нотариус, вот юрист, вот новая жизнь.

В реальности все сложнее.

Я была врачом.

Матерью троих детей.

Женой заммэра города.

Женщиной, финансово давно жившей внутри системы мужа куда глубже, чем сама себе признавалась.

И женщиной, которая только что узнала, что много лет носила в браке не просто холод, а унижение с отложенным взрывом.

На следующее утро мне надо было идти на смену.

Смешно?

Страшно?

Нормально.

Женщины продолжают принимать роды, стоять у операционных столов, вести уроки, заполнять отчеты, жарить сырники детям и улыбаться соседям даже тогда, когда их личная жизнь лежит выпотрошенной на полу. Мир не останавливается под нашу катастрофу.

В роддом я вошла почти в тумане.

И сразу почувствовала, как пространство уже знает.

Не фактами.

Воздухом.

Сестра в регистратуре посмотрела слишком быстро и тут же отвела глаза.

Акушерка в ординаторской замолчала на полуслове, когда я вошла.

Заведующая отделением, Елена Павловна, вызвала меня к себе в кабинет через десять минут, хотя по расписанию у нас не было ничего срочного.

Я сидела напротив нее и смотрела на скрепленные пальцы женщины, с которой проработала двенадцать лет.

— Влада, — сказала она осторожно. — У нас возникла... деликатная ситуация.

Конечно.

Не боль.

Не подлость.

Не измена.

Деликатная ситуация.

— Какая именно? — спросила я.

Елена Павловна вздохнула.

— Пациентка из отдельной палаты попросила, чтобы ее перевели под наблюдение другого врача.

Я не сразу поняла.

Потом поняла.

Милана.

— И?

— И, — Елена Павловна запнулась, — возникли разговоры, что тебе могло быть тяжело вести роды в силу... личной вовлеченности.

Я смотрела на нее и чувствовала, как во мне поднимается пустой, гулкий смех.

— Личной вовлеченности? Я узнала, кто она, уже после родов.

— Я знаю.

— Тогда в чем вопрос?

Елена Павловна сняла очки.

— Влада, ты же понимаешь, что это может выйти за пределы отделения. Ее родственники, возможно, захотят поднять тему...

— Ее родственники? — переспросила я. — Или родственники моего мужа?

Она замолчала.

И этим молчанием ответила лучше любых слов.

Вот так это и начинается.

Не с увольнения.

Не с явной расправы.

С “разговоров”.

С “деликатных ситуаций”.

С тонкого, почти культурного сдвига твоего профессионального пространства в сторону сомнения.

— Вы хотите меня отстранить? — спросила я.

— Пока нет.

Пока.

Какое мерзкое слово.

— Но?

— Но, возможно, тебе стоит взять несколько дней. Перевести дух. Прийти в себя.

Я почувствовала, как внутри что-то хищно сжимается.

Нет.

Вот это я уже понимала слишком хорошо.

Шаг назад, сделанный женщиной “по собственному желанию”, очень быстро становится пространством, в которое ее потом выдавливают окончательно.

— Нет, — сказала я.

Елена Павловна подняла брови.

— Влада...

— Нет. Я не ухожу “перевести дух”. Я работала безупречно. И если кто-то хочет обсуждать мои роды в контексте личной жизни, пусть делает это официально.

Она долго смотрела на меня.

Потом очень медленно кивнула.

— Хорошо. Но будь осторожна.

Осторожна.

Снова и снова мир предлагал осторожность как лекарство женщине, с которой уже поступили грязно.

Я вышла из кабинета и сразу увидела у окна свекровь.

Белла Аркадьевна стояла так, будто роддом тоже принадлежал ее стилю и воле. Безупречное пальто, прямая спина, легкий запах дорогого парфюма среди хлорки и молока. Как будто не больница, а фойе театра.

Меня обдало холодом.

— Вы что здесь делаете?

— Хотела посмотреть на ребенка, — ответила она спокойно.

Ребенка.

Не “малыша”.

Не “сына той девочки”.

Не “внебрачного ребенка”.

Сразу — ребенка.

Своего, семейного, принятого в структуру.

— Как трогательно, — сказала я.

Она скользнула по мне взглядом.

— Ты зря сейчас выбираешь агрессию.