Я приняла роды у любовницы мужа! (СИ) - Соболь Елена - Страница 4

Но в то же время ждала, что он оживет.

Он ожил.

Сообщение от Гордея:

Нам нужно поговорить. Я буду дома через час.

Никакого “прости”.

Никакого “ты как”.

Никакого “объясню”.

Я перечитала сообщение.

Потом еще раз.

Потом перевернула телефон экраном вниз снова.

Нужно поговорить.

Какой удобный, мужской, деловой глагол.

Как будто ночью в роддоме мы не увидели голую правду, а столкнулись с досадным управленческим сбоем.

Через сорок минут приехала его мать.

Вот уж кого я не ждала так рано — и именно поэтому не удивилась.

Белла Аркадьевна входила в любой дом так, будто не просто пришла, а оценила пространство на соответствие своему представлению о должном.

Стройная, безупречно уложенная, в дорогом пальто цвета мокрого графита, с лицом женщины, которая прожила жизнь в убеждении, что вкус и порода освобождают от необходимости быть доброй.

— Влада, — сказала она в холле. — Ты дома.

— Какая неожиданность.

Она скользнула по мне взглядом.

Не как свекровь по невестке.

Как инспектор по объекту, на котором обнаружили аварию.

— Нам надо поговорить до приезда Гордея.

Я медленно закрыла входную дверь.

— Вы уже в курсе?

— Да.

Конечно.

Разумеется.

Волк никогда не приходит один.

У него всегда стая.

— И что же вы хотите мне сказать? — спросила я.

Белла Аркадьевна сняла перчатки.

— Что истерики сейчас никому не помогут.

Я посмотрела на нее.

Очень долго.

— Я еще не успела устроить истерику, а вы уже привезли готовую инструкцию, как мне себя вести?

Она чуть поджала губы.

Малозаметно.

Но я знала этот жест.

Он всегда означал раздражение на то, что собеседник оказался не таким мягким, как хотелось.

— Влада, будь взрослой женщиной.

Я усмехнулась.

— Очень интересно. Продолжайте.

Она прошла в гостиную как хозяйка.

Села, не спрашивая.

Сложила сумку рядом.

— Гордей совершил ошибку.

Ошибку.

Я даже не сразу рассердилась.

Сначала просто поразилась масштабам семейной лексики, в которой любовница, беременность, сын и двойная жизнь укладываются в одно удобное слово.

— Нет, Белла Аркадьевна, — сказала я. — Ошибка — это не тот галстук на прием. А это называется по-другому.

— Как угодно называй, — холодно ответила она. — Но твоя задача сейчас — думать о девочках.

Вот.

Конечно.

Девочки.

Всегда дети в качестве женской петли на шее.

Мужчина может разрушить семью, но спасать ее почему-то обязана жена.

Ради дочерей.

Ради тишины.

Ради дома.

Ради приличий.

— А Гордей думал о девочках, когда делал сына на стороне? — спросила я.

На секунду в ее глазах мелькнуло что-то живое.

Не стыд.

Скорее досада.

Что тема названа слишком прямо.

— Мужчины сложнее, чем вам кажется.

— Ох, давайте без этой архаической херни про сложных мужчин и терпеливых женщин.

Белла Аркадьевна резко подняла голову.

— Следи за выражениями.

Я засмеялась.

На этот раз по-настоящему.

— Удивительно. У вашего сына любовница родила ребенка, а вас все еще больше всего тревожит моя лексика.

— Меня тревожит твоя неспособность мыслить рационально.

— Меня тоже раньше тревожила. Но теперь, кажется, как раз проходит.

Она смотрела на меня долго.

Потом произнесла:

— Ты же взрослая женщина, Влада. Не девочка. После трех родов. После стольких лет брака. Ты должна понимать, что мужчинам иногда нужно...

— Закончите это предложение, — сказала я очень тихо.

Она замолчала.

— Нет, правда. Закончите. Что именно им нужно? Молодое тело? Тонкая талия? Свежая матка? Сын? Или просто ощущение, что можно все?

Ее лицо стало каменным.

— Тебе не идет вульгарность.

— А вашему сыну не идет роль отца семейства. Но как-то же носил.

Тишина стала тяжелой.

И в этот момент я вдруг поняла: все. Назад дороги не будет не только с Гордеем. Но и с его семьей. Потому что вся их система держится на одном — на праве сильного мужчины и на обязанности женщин красиво это обслужить.

Я больше не собиралась.

--

Глава 3

Гордей приехал в десять двадцать.

Я знала точное время, потому что успела десять раз посмотреть на часы и мысленно прожить его вход в дом всеми возможными способами:

он начнет оправдываться;

он начнет давить;

он будет холодным;

он будет неожиданно мягким;

он попробует обнять;

он сделает вид, что все решаемо.

Он выбрал худший вариант.

Спокойствие.

Когда дверь открылась и он вошел в холл, на нем был тот же темный костюм, в котором он чаще всего возвращался с работы, только рубашка уже помялась у воротника, а под глазами легли тени. Другой женщине это могло бы показаться признаком ночи без сна и угрызений совести.

Я прожила с ним шестнадцать лет и знала: усталость у Гордея далеко не всегда имеет отношение к совести.

Он увидел мать в гостиной, меня у окна, и по тому, как на долю секунды сжалась его челюсть, я поняла: они уже поговорили без меня. Или, по крайней мере, она успела доложить ему, что “я в неадеквате”.

— Оставь нас, — сказал он матери.

Она поднялась сразу.

Посмотрела на меня с плохо скрытым презрительным сожалением, как на женщину, которая сейчас, скорее всего, все испортит окончательно, и вышла.

Мы остались вдвоем.

Мой муж.

Отец моих дочерей.

Мужчина, у которого ночью на руках был новорожденный сын другой женщины.

Он снял пальто, положил его на спинку кресла и только потом посмотрел на меня прямо.

— Сядь.

В другое время я, возможно, села бы автоматически.

Сила привычки страшная вещь.

Но теперь что-то внутри уже перестроилось.

— Нет.

Его взгляд стал тяжелее.

— Ладно. Тогда слушай стоя.

У меня даже губы дернулись от почти болезненного удивления.

Не потому, что он был груб.

Потому, что до последнего держал этот тон — будто и сейчас структура разговора принадлежит ему.

— Ты хотя бы слышишь себя? — спросила я.

Он провел ладонью по лицу.

— Влада, давай без бессмысленных сцен.

— Бессмысленных сцен?

— Да.

— Ты стоял у кровати любовницы с вашим сыном на руках. Какие еще сцены тебе кажутся осмысленными?

Он помолчал.

Потом сказал:

— Я не хотел, чтобы ты узнала так.

— Конечно. Ты, видимо, планировал презентацию в PowerPoint.

Мышца у него на скуле дернулась.

Гордей всегда ненавидел, когда я уходила в сарказм. Не потому, что не понимал его. А потому, что в такие моменты у него исчезал прямой доступ к управлению ситуацией.

— Сколько времени ты с ней? — спросила я.

— Девять месяцев, я уже сказал.

— Я хочу услышать это дома. В лицо. Здесь. Где ты жил со мной.

Он кивнул.

Медленно.

Почти устало.

— Девять месяцев.

— Почему?

На этот вопрос мужчины почти никогда не умеют отвечать правдой. Особенно такие, как Гордей. Они могут сказать “сложный период”, “сам не понял”, “меня туда затянуло”, “между нами давно было холодно”, “мне не хватало”. Но в основе всегда лежит не одна причина, а целый внутренний беспредел, который они сами редко называют честно.

Гордей посмотрел на меня долгим взглядом.

— Потому что так сложилось.

Я расхохоталась.

Снова.

Сухо.

Низко.

— Так сложилось? Сын тоже так сложился? Сам?

— Ребенка я не планировал.

— Но оставил.

— Да.

— Потому что сын.

Пауза.

Вот она.

Страшная.

Маленькая.

Достаточная, чтобы не нужно было больше ничего.

Я почувствовала, как внутри медленно разливается что-то черное, почти густое. Уже не шок. Шок всегда короче. Это было знание, находящее форму.

— Значит, дело не просто в измене, — сказала я. — Ты действительно пошел добирать то, чего тебе было мало дома.