Я приняла роды у любовницы мужа! (СИ) - Соболь Елена - Страница 15

— Красивый?

Даниил посмотрел на меня странно.

— Дом?

— Да.

— Очень.

— Тогда почему вы не дали сестре туда ехать?

Он поставил кружку.

— Потому что красивые клетки хуже всего заметны изнутри.

Я медленно выдохнула.

И снова это проклятое точное попадание.

Поля в этот момент потянула его за рукав:

— А вы настоящий строитель? С каской?

Он впервые за все время улыбнулся по-настоящему.

Небольшой, но живой улыбкой.

— Настоящий.

— А маме можете дом построить?

Я чуть не подавилась чаем.

Мать отвернулась к плите, скрывая лицо.

Мира опустила глаза, чтобы не рассмеяться.

А Тася с каменной серьезностью добавила:

— Только нормальный. Не как у папы.

Даниил посмотрел сначала на девочек, потом на меня.

И в его взгляде не было ни жалости, ни снисходительности.

Только очень мужская, тихая собранность, от которой вдруг стало странно тепло.

— Смогу, — сказал он Поле. — Если мама захочет.

И почему-то именно эта фраза — не “построю”, не “конечно”, а если мама захочет — задела меня сильнее, чем следовало.

Потому что в ней было то, чего мне не хватало так много лет:

оставленное право выбора.

--

Глава 21

Медиа-атака началась с анонимного телеграм-канала.

Не городского официального ресурса.

Не газеты.

Не статьи с фамилией.

С гнусной сливашки, где “инсайдеры администрации” любили поднимать полугрязь про депутатов, жен чиновников, тендеры и любовниц, не всегда добираясь до правды, но почти всегда цепляя достаточно, чтобы отравить воздух.

Заголовок был осторожный:

“У влиятельного городского чиновника семейный скандал? Говорят, супруга врача устроила разборки в роддоме и теперь имеет проблемы с психикой и работой.”

Я читала это в телефоне на кухне и чувствовала, как по телу идет не жар, а холод.

Без имени.

Без фамилии.

Но с такими деталями, что в нашем городе любой желающий сложит пазл за пять минут.

Дальше было еще хуже:

намеки на эмоциональную нестабильность,

на “избыточную ревность”,

на “сложности с контролем веса и поведения после третьих родов”,

на то, что “дети находятся в психологически тяжелой обстановке”.

Вот оно.

Он действительно запускал меня в публичное пространство как плохую мать и истеричку.

Не прямо.

Умно.

Сливом.

Так, чтобы потом отмыться было почти невозможнее, чем доказать авторство.

Я долго сидела неподвижно.

Пока Мира не положила руку на мой телефон и не забрала его.

— Не читай вслух, — сказала она.

Я подняла на нее глаза.

— Ты уже видела?

— Мне скинули.

Конечно.

Школа.

Чаты.

Суки.

Мир слишком быстро переваривает женскую катастрофу в развлечение.

— Прости, — сказала я вдруг.

Мира нахмурилась.

— За что?

— За то, что вам приходится жить в этом.

Она посмотрела так, что я снова увидела в ней не девочку, а будущую женщину.

Может быть, уже даже более трезвую, чем была я в ее возрасте.

— Это не ты сделала, — сказала она.

Простая фраза.

Но мне от нее захотелось плакать сильнее, чем от всего мерзкого текста в канале.

Я переслала публикацию Олегу Викторовичу.

Потом — Илье.

Да, после всей правды про него я все равно продолжала пересылать ему главное.

Это было новой формой честности: признавать, что доверие ранено, но функциональная опора все равно существует.

Олег Викторович отписался сухо:

Фиксируем. Не реагировать публично.

Илья позвонил.

— Вы это видели? — спросил сразу.

— Да.

— Не читайте комментарии.

— Уже поздно.

— Тогда не читайте дальше.

Я устало прикрыла глаза.

— Илья, иногда мне кажется, что вся моя жизнь сейчас состоит из указаний, что не делать, чтобы выжить.

— А вам больше нравится импровизация рядом с Волком?

Он специально использовал это имя так, как его называли свои.

Без почтения.

Без боязни.

И это почему-то чуть выпрямило мне спину.

— Нет, — сказала я.

— Тогда слушайте дальше. Публично молчим. Детям — минимальный доступ к этому дерьму. Я постараюсь выяснить, кто вбросил.

— Ты и правда можешь?

Пауза.

— Могу попытаться.

Я горько усмехнулась.

— У вас у всех очень любимое слово — попытаться.

— Потому что люди, которые обещают гарантии там, где идет грязная борьба, обычно врут.

Это была правда.

И именно поэтому я опять на него не злилась.

Хотя хотела.

Позже тем же вечером пришло сообщение от Гордея.

Интернет — грязное место. Ты должна понимать, что публичные скандалы туда быстро текут. Еще можно все свернуть.

Я смотрела на эти слова и думала:

вот до какой степени нужно быть испорченным, чтобы слить о матери своих детей грязь в полуподпольный канал, а потом прийти с видом мужчины, предлагающего ей спасение от интернета.

Я не ответила.

Потому что впервые поняла:

он уже не просто борется за контроль.

Он мстит за потерю власти надо мной.

--

Глава 22

В новую квартиру мы въехали в конце ноября.

Небольшая, трехкомнатная, на высоком этаже, с окнами во двор и кухней, где пятерым уже тесно, но пока можно жить. Рядом парк, школа в двадцати минутах, автобусная остановка, аптечный пункт, магазин, пекарня.

Ничего статусного.

Ничего роскошного.

Ничего, что хоть как-то напоминало жизнь с Гордеем.

И именно поэтому — почти рай.

Поля бегала по пустым комнатам и кричала, что здесь эхо как в замке.

Тася сразу выбирала, где будет учить уроки.

Мира попросила только одно — “чтобы у меня была дверь, которую можно закрывать”.

Я понимала это слишком хорошо.

Даниил приехал снова.

На этот раз со стеллажами, детской кроватью и какими-то полками, которые “случайно оказались лишними на объекте”.

Я не спрашивала, насколько случайно.

И он был достаточно умным, чтобы не делать из помощи широкого жеста.

Мы собирали мебель почти до ночи.

Мать командовала едой и коробками.

Поля крутилась под ногами.

Тася клеила бумажки на ящики.

Мира молча сортировала книги.

Даниил работал быстро, уверенно, без суеты.

В какой-то момент мы остались на кухне вдвоем — он закручивал ручку у шкафа, я раскладывала чашки.

За окном медленно падал снег.

— Спасибо, — сказала я.

— Не за что.

— Нет, правда.

Он поставил отвертку на стол.

— Я не делаю одолжение.

— А что тогда?

Он посмотрел на меня.

— Нормальную мужскую работу рядом с женщиной, которой и так слишком долго приходилось тащить все с перекошенным весом.

Я замерла.

Потому что это была не комплиментная чушь.

И не попытка залезть ко мне в сердце на фоне помощи.

Просто точное наблюдение.

— Осторожнее, — сказала я тихо. — Я сейчас плохо переношу мужчин, которые слишком хорошо видят.

Он чуть усмехнулся.

— А я плохо переношу мужчин, которые делают вид, что не видят.

Тишина между нами стала плотнее.

Опаснее.

Теплее.

Я отвернулась к окну.

Снежинки липли к стеклу и таяли.

— У тебя когда-нибудь была женщина вроде меня? — спросила я вдруг, сама не понимая, зачем.

Он не ответил сразу.

— В каком смысле “вроде тебя”?

Я сжала чашку в ладонях.

— Большая.

Взрослая.

С детьми.

С тяжелой историей.

Не девочка, на которую приятно смотреть на фоне новой мебели.

Даниил долго молчал.

Потом подошел чуть ближе.

Не вплотную.

Но ближе, чем было безопасно для моего спокойствия.

— У меня не было женщины, рядом с которой мне так ясно хотелось бы, чтобы она перестала уменьшать себя в собственных глазах, — сказал он.

Я медленно вдохнула.