Ненужная королева обречённого дракона (СИ) - Люцифер Юлий - Страница 21

Марта.

Имя матери проступило на бумаге и тут же рассыпалось, оставив после себя запах розового масла и горьких трав.

Элина сидела неподвижно, пока свеча у окна не начала коптить.

Потом подписала дополнение.

Без фамилии.

Только своим именем.

Глава 7. Письмо для бывшей дочери

Конверт прибили к воротам серебряным ножом.

Не вбросили через решётку, не передали гонцом, не оставили у караульного стола. Именно прибили — высоко, на чёрную дубовую створку, так что белая бумага трепалась на ветру, как лоскут погребальной ткани. Нож вошёл в дерево по самую рукоять. На рукояти не было герба, но Ренн, увидев её, сказал одно слово:

— Рэйсы.

Элина стояла во дворе с корзиной недочищенной моркови и холодными пальцами. После вчерашнего занятия с Пепельной памятью Мира запретила ей подходить к старым вещам, родовым записям, камням с дурной историей и “любым предметам, которые выглядят так, будто пережили больше трёх несчастных семей”. Морковь, по мнению лекарки, была безопаснее.

Теперь морковь лежала у ног, а Элина смотрела на письмо.

Белый конверт был плотным, дорогим, с гладкой поверхностью. Ветер поднимал его край, но серебряный нож держал крепко. На лицевой стороне крупными тёмными чернилами было выведено:

Бывшей дочери дома Рэйс.

Никто во дворе не произнёс этого вслух.

Именно молчание оказалось самым тяжёлым.

Если бы кто-то охнул, зашептался, начал утешать — Элина смогла бы разозлиться на него и удержаться. Но люди Пепельной крепости молчали не из неловкости. Они знали цену таким надписям. Каждый здесь хотя бы раз видел слово, которым его пытались заменить: бастард, вор, безродная, порченый, лишняя, незаконная, ошибка.

Бывшая дочь.

Не имя.

Не человек.

Запись о собственности, которую списали со счёта.

— Снять? — спросил Ренн.

Он стоял рядом, не касаясь ножа. За его плечом двое караульных держали луки опущенными, но тетивы уже были готовы. После приезда имперских гонцов крепость не расслаблялась даже ради письма.

Элина сделала шаг к воротам.

— Я сама.

— Нож может быть зачарован.

— Тогда скажите, как проверить.

Ренн посмотрел на неё. Ему не нравилось, что она подошла ближе. Но после вчерашнего дополнения к сделке здесь уже старались не хватать её за локти без крайней нужды. Это было непривычно и даже мучительно: люди сдерживали себя видимо, усилием, будто уважение приходилось учить мышцами.

— Не берись за рукоять, — сказал Ренн. — Сначала посмотри на металл у дерева. Если кромка синяя — ледяная печать. Если красная — кровь. Если чёрная — отрава.

— А если серебряная?

— Тогда либо обычный нож, либо тот, кто его принёс, умнее меня.

Элина подошла.

На серебре у дерева не было ни синевы, ни красноты, ни чёрного налёта. Только тонкий слой инея. Она подняла руку, остановилась в двух пальцах от рукояти и почувствовала слабый запах боярышника.

Дом.

Не тепло кухни, не книги, не материнский сундук.

Именно дом Рэйс: холодный камень лестницы, воск в нижней часовне, полированное дерево кабинета отца, горький настой Селесты, алое платье Лиоры, белое платье с чужой вышивкой.

Пальцы сами сжались.

— Что? — спросил Ренн.

— Пахнет ими.

— Запах или след?

После вчерашнего они уже различали.

Элина вдохнула осторожнее.

— Запах. Бумагу держали в их доме. Нож, кажется, тоже.

— Тогда я сниму.

— Нет.

Она взялась не за рукоять, а за край конверта. Бумага была ледяной, но обычной. Нож держал крепко. Ренн всё же шагнул ближе, и на этот раз Элина не остановила его. Он выдернул клинок одним резким движением, повернул так, чтобы возможное лезвийное проклятие ушло от неё, и бросил нож на камень.

Ничего не произошло.

Только конверт оказался у неё в руках.

Бывшей дочери дома Рэйс.

Чернила были свежими. Кто-то выводил эти слова неторопливо, красиво, с лёгким нажимом на первой букве. Селеста любила такой почерк: ровный, без единой лишней линии, будто даже оскорбление обязано иметь воспитание.

— Не открывай здесь, — сказал Ренн.

— Почему?

— Потому что если там боль, лучше встретить её не перед всем двором.

Элина обернулась.

Люди действительно смотрели. Не жадно, нет. Но смотрели. Томас стоял у бочки, держа хорька обеими руками, чтобы тот не убежал воровать нож. Илана замерла с иглой в руке. Старый Гарт притворялся, что очень внимательно изучает морковь, хотя нож у него давно остановился. На верхней галерее Мира держала ладонь козырьком от ветра и уже явно готовилась идти вниз.

Элина положила конверт за пазуху, под ворот серого платья.

Бумага была холодной. Чужой дом прижался к коже.

— Где Артарион?

— В оружейной, — ответил Ренн. — С утра спорит с картами.

— Карты отвечают?

— Тише, чем Мира. Поэтому он их любит больше.

Элина почти улыбнулась.

— Проведёте меня?

— Да.

Он не предложил руку. Просто пошёл рядом.

Сзади Гарт наконец громко сказал:

— Морковь не убежит!

Томас ответил:

— Зато хорёк может!

— Хорёк не нужен в супе!

— Он обиделся!

Двор выдохнул вместе с этой нелепой перепалкой. Элина поняла, что люди специально вернулись к делам громче обычного. Не чтобы забыть письмо. Чтобы дать ей возможность пройти через двор не под тишину.

Это тоже было формой милосердия.

Не мягкой. Не сладкой.

Достаточно крепкой, чтобы не выглядеть жалостью.

Оружейная Пепельной крепости пахла маслом, железом и сухой кожей.

Не парадная зала с отполированными мечами для гостей, а настоящее рабочее место войны: стойки с копьями, ящики с наконечниками, столы для ремонта ремней, длинные полки с перчатками, щитами и свёрнутыми кольчугами. У дальней стены висела карта, больше похожая на шкуру зверя: вся испещрена красными нитями, костяными булавками, чёрными отметками у мостов и старых часовен.

Артарион стоял у стола, наклонившись над списком дорог. На нём была простая тёмная рубаха, рукава закатаны до локтей. На правом запястье белела повязка после вчерашнего ожога. Он говорил с кузнецом, но замолчал, когда Элина вошла.

Не потому, что услышал шаги.

Кажется, он почувствовал письмо.

Или её лицо.

— Что случилось? — спросил он.

Ренн положил серебряный нож на стол.

— Это прибили к воротам. Нож рэйсовской работы. Без видимой печати.

Артарион взял клинок, повернул к свету, провёл пальцем вдоль рукояти, не касаясь лезвия.

— Слишком чисто.

— Значит, ловушка? — спросила Элина.

— Всё, что приходит от твоего дома после полуночи, бала и ложного обвинения, ловушка. Вопрос только в форме.

Он посмотрел на её руки.

— Конверт у тебя?

Элина достала письмо из-за ворота. За недолгое время бумага успела нагреться от тела. Надпись теперь казалась ещё резче.

Бывшей дочери дома Рэйс.

Артарион прочитал.

На его лице ничего не изменилось, но кузнец, стоявший рядом, тихо произнёс что-то очень непочтительное о знатных родах и их родителях до пятого колена.

Артарион передал нож Ренну.

— Проверь металл у Миры. Если это отрава, она обрадуется новой причине ругаться.

Ренн забрал клинок и вышел.

Кузнец тоже понял, что его присутствие больше не нужно. Он поклонился Артариону коротко, Элине — неловко, как человек, не знающий, считать ли её гостьей, бедой или будущей причиной осады, и ушёл.

Они остались вдвоём.

— Ты уже открывала? — спросил Артарион.

— Нет.

— Хочешь, чтобы я открыл?

Она посмотрела на конверт.

Если он откроет, удар первым примет он. Можно будет увидеть его реакцию, подготовиться, решить, сколько боли показывать. Так удобнее. Безопаснее.

И потому нельзя.

— Нет. Это прислали мне.

— Не всё, что присылают человеку, он обязан брать голыми руками.

— А если я всегда буду отдавать такие вещи другим, они так и останутся сильнее меня.