Новые опасные видения - Коллективные сборники - Страница 22

– Слово с южного побережья, мать, – сказала она. – В Женском Доме – скороход.

– Шли ее сюда, как подкрепится, – тихо отозвалась старейшина. – Ш-ш, Толбар, ты что, не видишь, что он спит?

Девушка наклонилась за широким листом дикого табака и аккуратно накрыла Селверу глаза, на которые все ярче светил столб солнечного света. Он лежал с приоткрытыми ладонями, обратив израненное, битое лицо к небу, такое ранимое и глупое: Великий Сновидец, заснувший, как дитя. Но наблюдала Эбор Дендеп за лицом девушки. В беспокойной тени оно сияло от жалости и ужаса, от восхищения.

Толбар скрылась. Наконец пришли две Старшие Женщины и вестница, безмолвно ступая вереницей по забрызганной солнцем тропе. Эбор Дендеп подняла ладонь, призывая к тишине. Вестница тут же улеглась и расслабилась; ее заляпанный бурым зеленый мех был покрыт пылью и потом: она бежала долго и быстро. Старшие Женщины сели на солнцепеке и застыли. Словно два замшелых серо-зеленых валуна, но с яркими, живыми глазами.

Селвер, мучаясь из-за неподвластного ему сна, вскрикнул, словно от великого ужаса, и проснулся.

Он отошел испить воды из ручья; когда вернулся, за ним следовали шестеро-семеро из тех, кто всегда следовал за ним. Старейшина отложила незаконченную корзину и произнесла:

– Теперь приветствую тебя, скороход; говори.

Девушка поднялась, склонилась перед Эбор Дендеп и передала послание:

– Я пришла из Третата. Мои слова – от Сорброн Дэвы, до того – от моряков Пролива, до того – от Бротера в Сорноле. Они предназначены для всего Кадаста, но произнести их велено мужчине по имени Селвер, рожденному от Ясеня в Эшрете. Вот слова послания: в большом городе великанов в Сорноле появились новые великаны, и многие из новых – женщины. В месте, что зовется Пеха, взлетает и опускается желтый огненный корабль. В Сорноле известно, что Селвер из Эшрета сжег город великанов в Келме Дева. Великие Сновидцы Изгнанников в Бротере видели во сне великанов многочисленнее, чем есть деревьев в Сорока Землях. Это все слова моего послания.

После ее речитатива все замолчали. Где-то вдали птица робко сказала:

– Уит-уит?

– Это очень скверное время мира, – произнесла одна из Старших Женщин, потирая больное от ревматизма колено.

Серая птица спланировала с живого дуба, обозначавшего северный край города, и парила кругами, раскинув ленивые крылья на утреннем ветру. Рядом с городом всегда росло гнездовое дерево таких серых «воздушных змеев» – они собирали мусор.

Через березовую рощу пронесся упитанный мальчуган, убегая от старшей сестры, и оба визжали тонкими голосами наперебой, словно летучие мыши. Мальчишка упал и заплакал, девочка утерла ему слезы большим листом. Рука об руку они снова скрылись в лесу.

– Там был один, кого звали Любов, – сказал Селвер старейшине. – Я рассказал о нем Коро Мене, но не тебе. Когда меня убивал тот самый, меня спас Любов. Это Любов поставил меня на ноги и отпустил на волю. Он хотел знать о нас больше, и я отвечал на его расспросы, а он отвечал на мои. Однажды я спросил, как выживает его раса, если у них так мало женщин. Он ответил, что там, откуда они родом, половина населения – женщины; но мужчины привезут женщин на Сорок Земель, только когда подготовят для них место.

– Только когда мужчины подготовят место для женщин? Что ж! Долго же им придется ждать, – сказала Эбор Дендеп. – Они как народ из Вязового Сна, который ходит задом наперед, с вывернутыми в обратную сторону головами. Они переделывают лес в сухой пляж… (в ее языке не было слова, означающего «пустыня») …и зовут это местом для женщин? Им надо было выслать женщин первыми. А может – кто знает? – у них и Великие Сны видят женщины? Все у них шиворот-навыворот, Селвер. Они сумасшедшие.

– Люди не бывают сумасшедшими.

– Но ты сам говорил, что они грезят только во сне; ты сам говорил, чтобы грезить наяву, они принимают отраву и не могут управлять снами! Что может быть безумнее? Они отличают время снов от времени мира не лучше младенца. Может, убивая дерево, они думают, будто оно снова оживет!

Селвер покачал головой. Он по-прежнему говорил со старейшиной так, словно в березовой роще они наедине: тихим робким голосом, почти сонно.

– Нет, смерть они понимают очень хорошо… Конечно, видят они ее не так, как мы, но кое-что знают и понимают больше нас. Любов понял почти все, что я ему рассказывал. А многое из того, что рассказывал он, я понять не мог. И мешал не язык: я знаю его язык, а он выучил наш; мы вместе писали на двух языках. И все-таки он рассказывал то, что я понять не мог. Он говорил, землянины не из леса. Это понятно. Он сказал, они хотят лес: деревья – ради древесины, землю – чтобы растить свою траву. – Голос Селвера, все еще тихий, постепенно креп, люди среди серебристых деревьев прислушивались к нему. – Все это ясно тем из нас, кто видел, как они вырубают мир. Он говорил, что землянины – как мы, что мы родня, так же близки, как, наверное, красный олень – с серым. Он говорил, они родом из другого места, которое не есть лес; там все деревья вырублены; там есть солнце – не наше; и что все солнца – звезды. Все это, как видите, мне неясно. Я повторяю его слова, но не понимаю, что они значат. Но это неважно. Ясно, что они хотят забрать наш лес. Они вдвое выше нас, их оружие стреляет вдвое дальше, они могут поливать огнем, летать на кораблях. Теперь они привезли женщин и заведут детей. Теперь их не меньше двух тысяч, а то и три, и почти все – в Сорноле. Но если мы прождем еще жизнь или две, они размножатся; их число удвоится и учетверится. Они убивают мужчин и женщин; они не щадят тех, кто просит о жизни. Они не состязаются в песне. Наверное, они оставили свои корни в том другом лесу, откуда они пришли, в лесу без деревьев. Они принимают отраву, чтобы высвободить свои сны, но от этого только хмелеют или болеют. Никто не знает наверняка, люди они или нет, в своем уме или нет, но и это все неважно. Их надо прогнать из леса, потому что они опасны. Если они не уйдут подобру, их надо выжечь со всех Земель, как мы выжигаем муравейники жалящих муравьев из городских рощ. Если ждать, выкурят и выжгут нас. Они давят нас так же, как мы давим жалящих муравьев. Однажды, когда сжигали мой город Эшрет, я видел женщину: она лежала на пути человека и просила о жизни, а он наступил ей на спину и сломал хребет, а потом пнул с дороги, будто дохлую змею. Я это видел. Если землянины – люди, то их не учили или нельзя научить грезить и вести себя как люди. Поэтому они мучают, убивают и разрушают, подчиняясь своим богам внутри – которых не выпускают, а стараются выкорчевать и не слушать. Если это люди, то это злые люди, глухие к собственным богам; они боятся увидеть собственные лица во тьме. Старейшина Кадаста, выслушай меня. – Селвер встал, высокий и внезапный среди сидящих женщин. – Я думаю, мне пора вернуться в мою землю, в Сорнол, к тем, кто в изгнании, и к тем, кто в рабстве. Скажите всем, кто видит сон о горящем городе, пойти за мной в Бротер.

Он поклонился Эбор Дендеп и покинул березовую рощу – все еще прихрамывая, с перевязанной рукой; и все-таки шагал он быстро, голову держал высоко, отчего казался здоровее иных. За ним тихо последовала молодежь.

– Кто он? – спросила вестница из Третата, провожая его взглядом.

– Тот, кому шло твое послание. Селвер из Эшрета, бог среди нас. Когда-нибудь видела бога, дочь?

– Когда мне было десять лет, в наш город приходил Лирист.

– Старина Эртел, да. Он был от моего Древа, из Северных Долов, как и я. Что ж, теперь ты видела второго бога, еще могущественнее. Расскажи о нем своему народу Третата.

– Что он за бог, мать?

– Новый, – произнесла Эбор Дендеп своим сухим старческим голосом. – Сын лесного пожара, брат убитых. Он тот, кто не переродится. А теперь идите, все вы, идите в Дом. Узнайте, кто пойдет с Селвером, соберите их в дорогу. Оставьте меня. Я полна дурных предчувствий, как глупый старик, и мне нужно спать…

Той ночью Коро Мена проводил Селвера до места их первой встречи, под медными ивами у ручья. Многие шли за Селвером на юг, всего около шестидесяти – больше людей в походе, чем здесь когда-либо видели. На пути через море в Сорнол они вызовут немало пересудов и привлекут к себе много больше сторонников. Селвер воспользовался на одну ночь своим правом Сновидца – правом одиночества. Он выходил один. Последователи нагонят его утром; и с того момента, когда он погрузится в толпу и действие, ему не останется времени на медленное и глубокое течение великих снов.