Опьяненная любовью (ЛП) - "Рокиа" - Страница 34

— Нейт любил тебя?

Он задает этот вопрос с таким акцентом и тоном, что у меня содрогается душа. «Папа тебя любит. Ты же это знаешь?»

Сжимаю пальцы, ногти царапают ладони. — Да.

— Нейт… кто?

Поднимаю на него взгляд в замешательстве.

— У него есть фамилия? — спрашивает он.

— Лайен, — шепчу я. — Нейт Лайен.

Он кивает. — Что ж, похоже, твой отец никогда тебя не бил. Мой же делает это всегда, как ты сама видела. Но я только что получил подтверждение, что твой тоже причинил тебе боль, Лавиния Лайен.

Слышу, как стук сердца отдается в ушах. Отступаю на шаг, пока его взгляд становится всё более проникающим, всё более зловещим. С ухмылкой на губах он сверлит меня глазами, подмечая каждую деталь.

— Физическое это насилие или психологическое… какая разница? Родители в любом случае не должны причинять боль своим детям. Они должны их любить, — он повторяет мои слова. — А если кого-то любишь, ты не швыряешь в него тарелки… но и не бросаешь его.

Я стискиваю челюсть, глаза наполняются влагой, но я не позволяю себе проронить ни единой слезы перед лицом его высокомерия. Я не понимаю, почему он чувствует потребность уничтожить меня, чтобы ощутить удовлетворение.

— Благодари небо, что ты ранен и мне тебя жаль, иначе я бы разукрасила тебе и вторую скулу.

Я задеваю его плечом, прохожу мимо и выхожу из гостиной. Тяжесть давит на грудь, пока я поднимаюсь по лестнице к своей комнате. Глаза жжет, но я сдерживаюсь; провожу рукой по щекам, пытаясь взять себя в руки под взглядами стражи. Дойдя до комнаты, я запираюсь изнутри и, только задернув штору на окне, позволяю себе сползти на пол. Он смотрел на меня так, будто предвкушал мой крах. Его довольная ухмылка, когда я уходила, этот забавленный блеск в глазах… что-то настолько гнилое и темное, что мне было трудно даже просто отвернуться и уйти.

«А если кого-то любишь, ты не швыряешь в него тарелки… но и не бросаешь его».

Эдоардо даже не понимает, о чем говорит. Папа меня не бросал.

Я прячу лицо в руках, делаю глубокий вдох и закрываю глаза.

«Папа тебя любит. Ты же это знаешь?»

Медленная, меланхоличная мелодия пианино разливается в воздухе. Я поднимаю голову, зажмуриваюсь, впитывая каждую ноту. Откуда это? Встаю, выхожу из комнаты, и звук становится громче. Шаг за шагом я дохожу до лестницы и опираюсь руками о перила. Выглядываю вниз, в холл — вот оно. Источник этой печальной мелодии. Пальцы Эдоардо порхают по клавишам, он даже не моргает, с безупречным талантом извлекая волну звуков без единой фальшивой ноты. Кажется, он рожден только для этого. Это не тот сын, покорно принимающий удары отца, и не циник, наслаждающийся чужой болью. Словно олененок перед чужаком, он внезапно замирает. Поднимает взгляд, и его глаза впиваются в мои. Он меня увидел. Как он меня услышал? Я отступаю.

— Ты ведь хотела выбраться отсюда? — его голос останавливает меня. — Я выведу тебя. Спускайся.

Я приоткрываю рот. Вон отсюда? Смесь радости и изумления отражается на моем лице. Я была готова сидеть запертой в комнате, пока не найду другое решение. Вместо этого решение преподносят мне на серебряном блюде — в облике принца с колючими шутками и глазами, готовыми сожрать любую чужую слабость.

Его личный водитель сопровождает нас к машине. Гвардейцы Артура не идут за мной; одного знака Эдоардо достаточно, чтобы они не шелохнулись. Сажусь на заднее сиденье, Эдоардо справа от меня; между нами — пустое пространство, которое никто не хочет заполнять. С сердцем в горле я наблюдаю, как за окном проносится пейзаж. Я действительно ухожу. Я вернусь в свой маленький разломанный дом, которому принадлежу. Я даже не попрощалась с Артуром, и нашими последними словами были холод и ярость. Но, возможно, так лучше: пусть он сосредоточится на том, что для него действительно важно, ведь здесь я — лишь лишняя деталь. Или, как он сказал, «глоток воздуха». Терзаю пальцы, перескакивая с одной мысли на другую.

Машина останавливается. Поднимаю взгляд и вижу ворота начальной школы с шеренгой родителей у выхода. Почему мы здесь?

— Выходи.

— Где мы?

— Я могу довезти только досюда. Сектор, к которому ты принадлежишь, в нескольких шагах отсюда, если я не ошибаюсь.

Сектор? Я почти забыла, что Артур назвал моим сектором девяносто первый или девяностый… что-то в этом роде. Какая-то окраина, где нет сети и плохо ловит телевизор.

Киваю, кладу руку на дверцу. — Спасибо, что вывез меня… — шепчу я. — Если я задела тебя сегодня…

— Тебе не за что извиняться.

Может, он не такой плохой, каким кажется. Может, раньше он просто защищался, а я была недостаточно понимающей.

— Ладно, — бормочу я. Открываю дверцу, ставлю ногу на землю. — Артур… — шепчу я. Он поворачивает голову ко мне. — …защищает тех, кого любит. Он любит тебя больше всех на свете, больше самого себя. Твой отец, может, и не лучший папа, но ради тебя Артур предал бы любого.

Он молча отводит взгляд. Выхожу из машины, закрываю дверь и вдыхаю запах свободы во всей его красе. Делаю несколько шагов вперед; нужно сделать вид, что я иду в сторону сектора, иначе Эдоардо что-то заподозрит. Как только буду уверена, что машина уехала, спрошу дорогу к мосту, и этот кошмар закончится раз и навсегда.

Звонок колокольчика привлекает моё внимание. Заглядываю за школьные ворота: дети выходят с ранцами на спинах и ищут родителей в толпе. Эта сцена вызывает у меня улыбку. Вздыхаю и поворачиваюсь к тротуару.

Светофор загорается зеленым, я ступаю на белую полосу, но не могу идти дальше. Глазами я следую за фигурой впереди, пока все внешние раздражители не исчезают. Мужчина в пиджаке и галстуке переходит дорогу, проходит мимо и обгоняет меня. Его улыбка становится шире, лицо светлеет, в уголках глаз собираются морщинки. Я не могу оторвать от него взгляд.

Он опускается на колени, раскрывает объятия и ловит мальчика с зеленым ранцем.

Папа?

— Папа! — ликует малыш, обхватывая его шею ручонками.

Ноги не слушаются. Дыхание становится таким тонким, что причиняет боль. Дышать больно.

Почему мой отец — папа другого ребенка?

Он снимает рюкзак со спины сына и берет его за руку. Мальчик улыбается во все тридцать два зуба, с гордостью глядя на мужчину рядом.

Они проходят мимо, не подозревая ни о чем, свободные от любого бремени. Пока я рассыпаюсь на части, они смеются. Замирают в паре сантиметров от меня, ожидая зеленого света.

Почему мой отец меня не узнает?

Впиваюсь ногтями в ладони. Наверное, я уже истекаю кровью, но не могу пошевелиться. Мне хочется броситься к нему, обнять, прижать к себе, вдохнуть его запах, смотреть на него, трогать его.

Но я не могу пошевелить ни единым мускулом.

Почему мой отец здесь?

Светофор зеленеет, а я не могу вымолвить ни слова. Они переходят дорогу, окутанные коконом счастья и радости. Никакой унизительной болезни, никакой потери памяти. Мужчина, ухоженный от пальцев ног до кончиков волос, обеспеченный человек, ведущий сына домой.

Мужчина с обликом моего отца.

Только вот от моего отца… у него только внешность.

Черная машина притормаживает передо мной, стекло опускается. Эдоардо смотрит на меня, приоткрывает губы, что-то говорит, но я его не слышу. На самом деле я ничего не слышу. Есть только оглушительная пустота фоном; я не слышу гула машин, гудков, детского смеха, шума толпы.

Я не слышу ничего.

Эдоардо

Я оборачиваюсь; доктор Ясс входит в медицинский кабинет после осмотра её в комнате. Выражение его лица не предвещает ничего хорошего. Он обходит стол и садится.

— Она вошла в состояние шока. Тело понимает, что что-то не так, но разум не позволяет ей ничего с этим сделать. Что бы ни случилось… это вызвало у неё своего рода диссоциацию.

— Я не знаю, что с ней произошло. Я думал… думал, она нам лжет, — шепчу я.