Опьяненная любовью (ЛП) - "Рокиа" - Страница 15

— Эдоардо — это моё имя, данное при крещении, но мало кто об этом знает.

«У них даже имена одинаковые?» Абсурдно: перед Артуром стоит человек, один в один похожий на его брата, но он не может к нему приблизиться или коснуться его, потому что это совершенно другой человек. Охранник обматывает моё запястье бинтом, но всё моё внимание приковано к ним.

— Могу я спросить, есть ли у тебя брат? — спрашивает Артур.

Эдоардо качает головой. — Я единственный ребенок.

Этот ответ ошарашивает Артура; он уходит в себя, и горечь омрачает его лицо.

— А этот брат играет на каких-нибудь инструментах, как я?

Артур кивает. — Он всегда любил играть на пианино.

— О, значит, мы и правда похожи. Кем он работает? Он старше или младше?

— Он твоего возраста, но он занимается политикой. Скажем так, в нашей семье у нас нет особого выбора относительно будущего.

«Под «политикой» он имеет в виду наследование престола?»

Телохранитель заканчивает перевязку и закрепляет её. — Готово.

— Спасибо, — шепчу я и опускаю рукав.

Эдоардо пожимает плечами. — Я тоже мог бы стать успешным политиком.

— Не думаю, что политика вам к лицу, господин, — отвечает телохранитель, вставая рядом.

— А почему нет? В прошлых жизнях я, может, был полководцем…

Артур слегка приподнимает уголок губ в слабой улыбке. — Принцем.

Эдоардо довольно кивает. — Его Величество, принц Эдоардо.

Видеть отражение своего брата в другом человеке — это его явно выбивает из колеи. Я приближаюсь и слегка касаюсь его руки; он опускает на меня взгляд, и в его глазах свет горит тусклее, чем обычно. Я переплетаю свои пальцы с его, и он улыбается, словно пытаясь меня успокоить.

Я поворачиваю голову к ним. — Еще раз благодарим вас за доброту. Теперь нам действительно пора.

Открываю дверь и, крепко сжимая его руку, тащу его сквозь толпу. Когда мы отходим достаточно далеко, я замедляю шаг. Бросаю на него несколько взглядов: мысли поглотили его, он погружен в глубокое молчание.

«Скажем так, в нашей семье у нас нет особого выбора относительно будущего».

В нем так много сторон, о которых я не имею понятия, в то время как он знает обо мне так много. Он менее доступен, чем кажется: показывает только то, что хочет, и скрывает всё остальное. Сейчас он нем, и я не знаю, как нарушить эту тишину. Как я могу ему помочь? Нашла. Сворачиваю за угол и тащу его к киоску с курицей и картошкой фри. В прошлый раз он так этого хотел, будто никогда в жизни не пробовал. Пытаюсь высвободить пальцы из его ладони, но он сжимает их еще крепче, и от мурашек по спине у меня перехватывает дыхание.

Кивком указываю ему на лавку с курицей. — Я быстро.

Он кивает и отпускает мою руку. Подхожу к прилавку, заказываю две порции и оплачиваю счет. Продавец протягивает мне два бумажных пакета и чек; я забираю их и с довольным видом оборачиваюсь. Но Артура за моей спиной больше нет. Кручу голову направо и налево, вглядываюсь в толпу и замечаю его — он сидит на скамейке с отсутствующим видом. «О чем же ты думаешь?..»

Сажусь рядом, ставлю пакет ему на колени и открываю свой. — Ешь всё, в прошлый раз ты так этого хотел.

Он улыбается. — Это угроза?

Беру картофелину и откусываю. — М-м-м, зависит от обстоятельств. Если я тебе угрожаю, сколько лет тюрьмы мне грозит?

— Лет тюрьмы? Нет, пожалуй, отрезанного языка будет вполне достаточно.

Я открываю рот от изумления. — Вы там немного радикальные, ты в курсе?

— Иногда они перегибают палку, но мы последние в династии, так что нас защищают порой даже экстремальными способами.

Он открывает пакет, берет куриное крылышко и откусывает. Даже когда он ест, в нем сохраняется та королевская утонченность, что течет в его крови.

— Чего тебе больше всего не хватает из твоего мира?

Он проглатывает кусок. — Людей.

— Эдоардо, верно?

Он кивает. — Не только его. Моего отца, Короля нации. У него, верно, язва открылась от ярости…

— Ярости? — Я жую очередную картофелину.

— Когда он не может меня найти, у него случаются вспышки гнева… это сложно.

Я решаю не развивать тему отца — похоже, он не хочет об этом говорить. — Кого еще тебе не хватает?

— Придворной дамы, Анджелины, женщины, которая меня вырастила. Она присматривает за домашними делами во дворце, координирует каждый прием и банкет.

«У него нет матери?» Он никогда о ней не упоминал, но я не хочу показаться бестактной, поэтому просто киваю.

Он вздыхает. — Мне их не хватает, но должен признать, что эта пауза пошла мне на пользу. Мне нужно было дать отдых разуму и телу от дворца. Жить там — это сплошной стресс.

Беру куриное крылышко и подношу к губам. — Вам нельзя выходить?

— Ради собственного удовольствия? Запрещено. Мы проводим дни внутри крепостных стен, подданные не знают наших лиц — они увидят их только на коронации.

На моем лице отражается полнейшее замешательство, и это заставляет его улыбнуться. Он ставит пакет с курицей на скамейку и поворачивается ко мне всем корпусом.

— Коронация — это момент, когда Король передаст трон мне или Эдоардо. Только в этот миг народ сможет увидеть наши лица, раньше — нет. Это правило служит для нашей защиты от покушений на корону.

Жую кусок мяса. — И кто из вас двоих будет коронован? Будут выборы?

Он смеется, ямочки проступают на его щеках, а в глазах снова загорается свет. Я хмурюсь, в шутку ударяя его в грудь.

— Ты надо мной смеешься? Прошу прощения, Ваша Светлость, если я не сильна в правилах другого мира, где до сих пор царит монархия.

— Ты знаешь, что за то, что ты коснулась меня рукой, тебе грозит ампутация?

Я ошарашенно моргаю и сглатываю кусок. — Никому нельзя тебя касаться, приближаться к тебе или смотреть на тебя. Понятно, в своем мире ты бы точно нашел способ меня казнить за все беззакония, что я тут совершила.

Он сокращает разделяющее нас расстояние и придвигается ближе. Кладет руку мне на бедро, поглаживает пальцами, а другой рукой обнимает за спину. Наклоняет голову и смотрит на меня с такой интенсивностью, что я краснею.

— Мне будет этого не хватать, — выдыхает он в паре сантиметров от моих губ.

— Твоих издевательств надо мной?

Он качает головой. — Того, что рядом с тобой я чувствую себя нормальным, свободным и человечным.

В моем животе будто порхает тысяча бабочек, дрожь пронзает меня, оставляя во власти эмоции, которую я не в силах сдержать. Он протягивает руки, берет меня за бедра и усаживает к себе на колени. Я кладу руки ему на плечи; щеки пылают, а сердце готово выскочить из груди в любой момент.

Отвожу взгляд, пристально рассматривая его пальто, будто это самая интересная деталь в мире. — В своем мире напомни им, что это ты постоянно пересаживаешь меня к себе… я бы хотела избежать преследований, — шепчу я едва слышно.

Он смеется, и его грудь вибрирует. — Ты права, но… — Он переносит руку мне на шею, и я вздрагиваю от его прикосновения. Задерживаю дыхание; он ведет рукой к щеке и гладит её большим пальцем. — …я ничего не могу с собой поделать.

Сердце бьется так сильно, что я слышу его гул в ушах. «Это нехорошо, совсем нехорошо».

Он запускает руки в мои волосы, и мои нервы расслабляются под его касанием. Он прижимает мою голову к своей шее, позволяя мне спрятать пылающие щеки. Вдыхаю, и запах его кожи — словно сладкий наркотик. Он массирует мне затылок медленным и нежным движением; я закрываю глаза и позволяю себе забыться.

— Знаешь, о чем я подумал? — шепчет он охрипшим голосом. — Если Эдоардо здесь, то, возможно, и ты есть там, в моем мире.

— Не думаю, что я там из королевских кровей.

— И что с того?

— Тогда никому нельзя тебя касаться.

Он крепко прижимает меня к себе, мои губы касаются основания его шеи. — Ты всегда можешь меня касаться, Лавиния.

Я не нахожу слов для ответа. Сжимаю пальцы, впиваясь ногтями в ладони. Я не могу так к нему привязываться. Не могу. Он уйдет, а я останусь здесь; он вернется в свой мир и забудет обо всем. Я останусь одна, как и всегда была. Я внутренне каменею, выскальзываю из его объятий и спускаюсь на землю.