Духолов (СИ) - Ступников Виктор - Страница 3

Шило стоял в стороне и молчал. Фонарь свой он опустил к самой земле.

Гридень сунул руку за пазуху, порылся и вытащил серебряную монету. Шагнул ко мне и положил её на ладонь, сверху прижал своим заскорузлым пальцем.

— За работу, — сказал он. — Чисто сделал.

Я покачал головой.

— Деньги оставь себе, мне другое нужно.

Гридень нахмурился, не убирая монеты.

— Чего тебе?

— У восточных складов есть ряд амбаров со стороны переулка кожевников, — я кивнул в ту сторону. — По утрам, до полудня, вы туда не суётесь. Это моё. Хозяину скажете, что та сторона чистая, лишних духов нет.

Шило у стены дёрнул головой.

— Ишь чего захотел. Да тут лучшие амбары как раз…

— До полудня, — перебил его Гридень, глядя на меня. — После полудня сторона наша. И только до конца месяца. Дальше как контракт ляжет.

Я прикинул. До конца месяца чистого хода по восточным амбарам мне хватало с лихвой. К тому времени Густав получит свой оберег, а у меня будет постоянный угол для ловли, о котором никто из ловчих не знает.

— По рукам, — сказал я.

Гридень убрал монету за пазуху, помолчал, потом коротко кивнул, будто ставил печать. Повернулся к двери.

— Шило. Уходим.

Тощий шагнул к выходу, потом задержался. Сунул руку за ремень, вытащил мою осиновую плошку и протянул её мне, держа за самый край.

— До полудня, щенок, — процедил он, не разжимая пальцев лишнюю секунду. — И ни минутой дольше. Я проверю.

— Спасибо, — сказал я, забирая плошку.

Шило буркнул что-то в нос и пошёл следом за Гриднем. Дверь амбара закрылась, на этот раз тихо, и косые полосы света снова легли на пол ровно.

Я убрал три дощечки обратно в сумку, расчистил мучной круг подошвой и насыпал свежий. Поставил осиновую плошку, ту самую, что вернул Шило, капнул в Якорь мёда, положил ломтик яблока и отошёл к балке.

Старый дух вышел через час, когда солнце дотянулось лучом почти до самого круга. Осторожный, как селезень, переживший три охоты, он долго висел у балки, оглядываясь, и я взял его тем единственным, что у меня против такого было, — неподвижностью.

Пойман Дух Зернового Тепла (Эхо). Зрелый.

— Попался, дружище. Вот теперь, — улыбнулся я, поднимая плошку, — будет тебе оберег, Густав. Отличный оберег будет.

Дерево потеплело у меня в ладони, будто я взял кружку с горячим чаем, и внутри я ощутил мягкую пульсацию. Дух привязался к ловушке и был готов к переноске.

Я потянулся всем телом. Спина после долгой погони и падений отозвалась только лёгким гулом, колени даже не вспомнили о себе. В прошлом теле я после такого утра неделю глотал бы ибупрофен.

Совсем недавно я был пятидесятишестилетним мужиком с больными коленями, седой бородой и диссертацией по миграционным маршрутам овсянки-ремеза, которую уже никто не читал. Как я оказался в теле голодного парня из трущоб и с золотыми буквами перед глазами, я до сих пор не понимал. И, честно говоря, не слишком усердно пытался понять.

Здесь было тепло, была магия и был дом, где сестрёнка Мила хихикает по утрам, а бабка Звана ругается на кота и варит кашу на весь двор.

Душевно так.

Я уложил плошку с дрожащим внутри духом в сумку, обернул мягкой ветошью, чтобы не стучала при ходьбе, закинул сумку на плечо и вышел из амбара.

Я втянул носом запах. Поверх всего накатывал тяжёлый дух свежего хлеба от пекарни Густава, и я невольно сглотнул. Он будет благодарен за сухой подвал. Надо было подумать насчёт скидки на ржаной.

Я пошёл по знакомой дороге к лавке Велеса, обходя лужи и тощих облезлых кур, которые рылись в грязи у забора с таким видом, словно искали ответ на главный вопрос мироздания. Плошка в сумке мягко пульсировала теплом.

Впереди ждала спокойная работа в мастерской под запах свежей стружки и, может быть, Велес даже окажется в настроении и покажет тот приём подрезки волокон, который обещал показать уже третий день и каждый раз откладывал, потому что трактирщица Зоя опять присылала за ним мальчишку с напоминанием о долге.

Лавку Велеса я услышал, ещё не дойдя до поворота. Из-за угла донёсся деревянный грохот, словно кто-то опрокинул шкаф, следом прошел жалобный звон глины, а сразу за ним зычный голос мастера, который я узнал бы из тысячи.

Прокуренный бас Велеса умел в одном предложении дважды помянуть всю родню до седьмого колена и закусить это перечислением имён местных духов. Такие связки природа генерирует один раз и навсегда.

Я ускорил шаг, завернул за угол и оказался перед знакомой дубовой дверью с криво вырезанным знаком Колодца. Знак этот сам Велес нанёс, когда-то играючи, после третьей кружки медовухи.

Из-за двери неслась канонада: мат мастера набирал обороты, обретая всё новые слова, часть из которых, я был уверен, Велес сочинял прямо на ходу.

Я толкнул дверь и остановился на пороге.

Мастерская выглядела так, словно по ней прошёл медведь — тот самый, камчатский, что безуспешно ловил бабочку, только этот был покрупнее и держал в лапах сачок.

Длинная полка с готовыми болванками валялась на полу, светлые деревянные заготовки раскатились по всей комнате. Перевёрнутая табуретка упиралась ножками в стену рядом с осколками глиняной миски, в которой вчера была каша. Пучки сушёных трав, которые Велес развешивал под потолком для просушки, оказались сбиты на верстак, и тот теперь был завален крошевом из мяты и зверобоя.

Сам Велес был невысоким. Жилистый мужик лет пятидесяти с лишком, с красным носом бывалого выпивохи и пальцами в мелких шрамах от резцов. Он сидел на высоком верстаке, забравшись на него с ногами, и обеими руками прижимал к груди двухлитровый глиняный кувшин с медовухой.

Прижимал крепко, самозабвенно, и всем видом давал понять, что с кувшином расстанется последним. Тогда, когда в мастерской уже ничего другого не останется разносить.

А посреди этого погрома метался здоровенный парень в расстёгнутой рубахе. На голову выше меня и в полтора раза шире в плечах, с мокрыми от пота русыми волосами, прилипшими ко лбу.

Он носился от стены к стене с огромным сачком на длинной рукояти. Я опытным глазом отметил оснастку: армированная рама, двойная сетка с медной нитью и тяжёлым противовесом на конце.

Громоздкая штука, бесполезная в закрытом помещении. Парень замахивался ею так, будто рубил дрова, и каждым взмахом сшибал со стены очередную связку заготовок или сухих трав.

Под потолком метался объект охоты. Крошечный, с напёрсток размером, Дух Посудного Звона. Он сверкал и верещал на высокой ноте, летал зигзагами, рикошетя от стен, тянул за собой тонкий серебристый след и каждый раз, пролетая мимо чего-нибудь глиняного или стеклянного, заставлял это дребезжать и трескаться.

Я прислонился плечом к дверному косяку, сложил руки на груди и стал смотреть. Классический тетерев на току — перья распушены, глаза горят, хвост раскрыт веером, а толку ноль.

Велес заметил меня первым. Лицо его просветлело, и он ткнул трясущимся пальцем в сторону парня с сачком, перекрикивая грохот.

— О, Лука! Слава богам и их дедушкам! Знакомься, это Бран, твой новый напарник. Второй подмастерье, мать его за ногу. Умоляю тебя всеми святыми, сделай с ним что-нибудь, пока он не снес нам несущую стену!

Напарник? И на кой он мне сдался? Конкурентов и так полные Щепки. А тут еще один нарисовался прямо у меня под боком.

Парень сбился с шага, опустил сачок и обернулся ко мне. Он тяжело дышал, рубаха на груди потемнела от пота, с волос капало, и при этом он улыбался широкой улыбкой счастливого идиота. Такая бывает у собак, когда они разносят весь дом и не понимают, что их сейчас будут ругать.

— Здорово, Лука! — Бран махнул мне свободной рукой, забыв, что в ней сачок, и рукоять с гулким стуком ударила по балке под потолком. — Ты же Лука, да? Я Бран! Я почти поймал эту блестящую дрянь, смотри, она уже устала, сейчас я её…

Дух Посудного Звона, словно услышав его слова, спикировал вниз, на бреющем полёте прошёл над столом мастера и с разгону вмазал в любимую кружку Велеса.